Хозяин Леса и тот, кто вернул ему Лес

Он оставляет скутер на корпоративной парковке — железные бока за долгую рабочую смену покрылись противной ледяной коркой, но от тепла тела та подтаяла, неприятно намочив джинсы в районе бедер. Ноябрьская крупа, что-то среднее между снегом и дождем, бьет в лицо мелкими колючими иглами, забирается за воротник куртки, и Гарри передергивает плечами, втягивает голову так глубоко, что подбородок почти касается груди. Телефон в ладони ощущается промерзшим насквозь булыжником. Поттер смотрит в экран, стирает большим пальцем налипшую влагу и видит сообщение Гермионы. Пришло еще час назад. «Ты будешь? Все уже здесь». Несколько слов, в каждом из которых угадывается ее голос — чуть требовательный, чуть заботливый, такой знакомый, что от него тоскливо ноет под ложечкой. Он печатает коротко: «Еду». Отправляет, даже не глядя, и снова убирает телефон в карман — экран уже совсем намок. На самом деле он не любит вечеринки. Слишком много людей. Слишком много шума, который наваливается со всех сторон, обволакивает липким коконом, заставляет внутренне сжиматься. Гарри всегда кажется, что он стоит посреди комнаты, а все остальные знают какой-то секретный танец, который он никогда не выучит. Но Гермиона такие тусовки любит. И Гермиона — единственный человек, ради которого он готов натягивать на себя эту неудобную маску «нормального парня, умеющего веселиться». Он не хочет закостенеть. Не хочет превратиться в такого затворника, который живет в своей крохотной комнате с пыльным ковром на полу, разговаривает только с хилым комнатным цветком и забывает, когда в последний раз слышал свой собственный смех. Поэтому он идет. Всегда идет, даже когда хочется забиться обратно в свой панцирь и не вылезать оттуда до весны. У него ведь даже чахлого фикуса нет. Наушники вставляются в уши, и мир сразу становится глуше, словно отделенный от Гарри прозрачным стеклом. Музыка заполняет черепную коробку, и он выдыхает. Легче. Всегда легче, когда можно хотя бы притвориться, что ты в другом пространстве. Он заходит в автобус. Спертый, влажный воздух пахнет нагретой резиной, чьим-то резким парфюмом и мокрой одеждой. Гарри садится у окна, прислоняется головой к стеклу, и тотчас же холодок разбегается по виску, прошивает до самого затылка. За окном — размытые пятна света. Фонари, фары машин, окна домов. Желтые, белые, реже — синие, дрожащие от телевизионного мерцания. За одним из них семья ужинает. Гарри видит сгорбленный силуэт мужчины, женский профиль и светловолосую голову ребенка, которая мелькает где-то на уровне стола. Они двигаются плавно, как в старом немом кино, и от этого движения веет такой домашней, уютной обыденностью, что в груди что-то сжимается. За другим — кто-то смотрит телевизор. Одинокий силуэт на диване, скрючившийся так, будто человек пытается сжаться до минимума, заполнить собой как можно меньше места. Гарри знает эту позу. Он сам частенько так сидит, когда возвращается со смены и не может заставить себя даже разогреть ужин. За третьим — двое. Они смеются, обнявшись. Он видит, как вздрагивают их плечи, как запрокидывается голова одного из них, доверчиво открывая шею. И Поттер смотрит на них, постукивая пальцами по колену в такт музыке, и пытается представить, что они чувствуют. Что значит, когда чья-то рука лежит на твоем плече и это не кажется странным. Когда чей-то смех переплетается с твоим, и вы звучите в унисон, будто два инструмента, которые давно уже играют одно и то же. Он не понимает. Честно. Может быть, это и есть главная его беда — неспособность представить, каково это. Он всегда смотрел на чужие жизни как на фильм. Вроде бы вот он, экран, все двигаются, улыбаются, плачут, но ты не можешь войти туда, потому что твоей роли нет. Ты просто зритель. Вечный зритель в темном зале, который даже попкорн забыл купить. Гарри отворачивается от окна. Мысль о том, что у него нет своего места, — старая, заезженная, как пластинка с заевшей бороздкой. Он знает ее до скрипа. Хотя место вообще-то есть. Маленькая комнатка в коммуналке, пятый этаж, лифт, который вечно застревает между этажами, и единственное окно, выходящее в шумный двор. Комнатка, которую он снимает уже почти год. Не бог весть что, конечно, но в ней есть кровать, стол, на котором вечно лежат недочитанные библиотечные книги, и старый чайник, свистящий так отчаянно, что слышно, наверное, на всю улицу. Ему есть куда вернуться после работы, а это главное. Лучше так, чем жить у тети и дяди, которые приняли его к себе после смерти родителей, но так и не впустили внутрь. Он не любил Дурслей, а они не любили его, и это было, возможно, единственное взаимное чувство, которое Гарри довелось испытывать. Быть может, именно эта нелюбовь сделала его таким отчужденным, научила держаться на расстоянии. Но вода утекла, и оглядываться назад не имеет смысла. Да, о такой жизни, как у него, пожалуй, не мечтают, задувая свечи на именинном торте. Никто не шепчет в темноте: «Хочу снимать крошечную комнату и работать курьером четырнадцать часов в день». Но Поттер не жалуется. Он вообще редко на что жалуется: привык с детства, что это бесполезно, все равно никто не придет и не погладит по голове. Он непритязателен. Ему нужно не так уж много: крыша над головой, еда, работа и книги. И вот такие вылазки к Гермионе, чтобы почувствовать себя чуть живее обычного. Возможно, он хотел бы чего-то другого. Иногда, в редкие минуты, когда сил не остается даже на то, чтобы включить свет, он позволяет себе представить. Другую квартиру. Другую жизнь. Другую работу, где он не промокает до нитки и не выслушивает претензии от раздраженных клиентов. Где его рука сжимает не руль скутера, а что-то другое. Что — он не знает. Может быть, ключи от собственной машины. Может быть, чью-то ладонь. Но эти мысли всегда обрываются резко, не додуманные до конца. Потому что Гарри отдает себе отчет: поменять жизнь непросто. А может быть, при его исходных данных, даже невозможно. Из окна его крошечной комнаты на пятом этаже другие жизни кажутся такими же недосягаемыми, как звезды на небе. Не всем же быть успешными владельцами корпораций. Не всем же быть сынками с золотыми папиными картами, паркующими свои мерседесы под окнами Оксфорда. Не всем же, черт возьми, быть героями. Кто-то же должен просто жить. Обычной жизнью, без взлетов и падений. Без огней софитов и чьих-то рукоплесканий. Без всего этого пафоса, который на самом деле, если подумать, вообще не нужен. Просто утром просыпаться, пить дешевый растворимый кофе, собираться и выходить на холод. И вечером возвращаться обратно. И так — день за днем, пока не наступит что-то другое. Или не наступит. Гарри справляется. Он правда так думает. Автобус тормозит, и его голова соскальзывает со стекла. Поттер моргает, прогоняя наваждение, и видит знакомый силуэт дома. Небольшой, с аккуратными балконами и кустами у подъезда, которые уже сбросили листья и стоят голые, черные, как скелеты. Он выходит, и ноябрьский ветер снова хлещет по лицу, пробирается под куртку, и Гарри на секунду кажется, что он вообще никогда не согреется. Подъезд пахнет мокрым бетоном и жареным в масле луком. От голода отчаянно урчит в животе. Лифт привычно дребезжит, поднимая его на десятый этаж, и Гарри смотрит на свое отражение в зеркале — сутулое, усталое, со взлохмаченными волосами и покрасневшим носом. Каков тусовщик. Он нажимает на кнопку звонка. Где-то внутри раздается мелодичный перезвон, и Поттер слышит голоса. Смех. Музыку, приглушенную стеной. И его дыхание на мгновение выравнивается, потому что это — Гермиона. За этой дверью единственный человек, ради которого он готов вынырнуть из своей раковины. К тому же, его тут точно накормят и даже нальют выпить, а это вполне неплохая перспектива для субботнего вечера. Гермиона открывает дверь, и ее лицо мгновенно озаряется улыбкой — той самой, которую он знает сто лет, но в которой теперь что-то изменилось. Она не бросается ему на шею, как раньше, не втягивает внутрь с возгласом «Гарри, наконец-то!», а мягко касается его руки теплыми пальцами и отстраняется почти сразу. В ее взгляде — забота, старая, привычная, но какая-то... рассеянная. Как будто она открыла дверь и уже наполовину вернулась в комнату, откуда доносятся шум и смех. — Гарри, проходи, — говорит она, и голос ее почти тонет в музыке, доносящейся из гостиной. — У нас еще осталась еда. Я специально отложила. Она тянет его за руку, и Поттер переступает порог. Гостиная встречает его тяжелой волной — смесь запахов, от которой слегка кружится голова. Духи. Фастфуд. Алкоголь. Чей-то резкий дезодорант, смешанный с потом и теплом человеческих тел. В углу колонки выплевывают отрывистый ритм, и несколько человек уже танцуют — неуклюже, со смехом, запрокидывая головы. Кто-то сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, кто-то раскинулся в креслах и пуфиках, лица раскрасневшиеся, глаза блестят, все что-то говорят, пытаясь перекричать музыку, то и дело взрываясь хохотом. Гарри моргает. Слишком много всего. Слишком громко. Он чувствует внутренний порыв закрыться руками и делает над собой усилие, опуская их. Гермиона уже сует ему в руки коробку — картонную, жирную, с несколькими кусками пиццы, от которых уже не идет пар. Сыр застыл бледной пленкой, оливки чернеют пятнами. — Хочешь, я подогрею? Микроволновка на кухне, — она кивает в сторону коридора, но он мотает головой, растерянно улыбаясь. — Все в порядке, Герми. Спасибо. Гермиона кивает, и его ладонь пронзает холодом. Она вкладывает в его руку запотевшую, мокрую бутылку пива, и капли тут же стекают по пальцам. — Проходи, ты, наверное, жутко замерз. Она наклоняется к нему, и Гарри чувствует на секунду ее запах. Вместо прежнего яблочного шампуня, пахнущего их общей голодной юностью, — шлейф дорогого парфюма. Тяжелый, сладко-мускусный, с душными цветочными нотами. Ее рука касается его спины — короткое, почти невесомое объятие, — и она подталкивает его к свободному креслу в углу. Поттер садится, бутылка пива в одной руке, коробка с пиццей — в другой. А Гермиона уже упорхнула. Она усаживается на диван рядом с Драко Малфоем. И Гарри видит, как она приваливается к нему плечом, как ее голова наклоняется к его уху, и она что-то говорит, улыбаясь. Драко смеется — коротко, снисходительно. Его рука ложится ей на колено, и она не убирает ее. Так вот откуда дорогие духи. Поттер смотрит на них. Драко выглядит так же, как и на первом курсе, — холеный, с идеально уложенными светлыми волосами, в рубашке, которая, наверное, стоит примерно как аренда Гарри за месяц. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, и в его пальцах бокал с чем-то янтарным. Он не паркуется возле Оксфорда, конечно, но золотая папочкина карта у него точно есть. Раньше все они, включая большую часть присутствующих, учились на одном курсе — так и познакомились. Но в прошлом году Гарри перевелся на заочное обучение, потому что не мог больше жить у Дурслей и одновременно учиться на очном. Работа, аренда, деньги — он считал каждый пенс, и очное образование стало роскошью, которую он не мог себе позволить. Гарри думал, что выпал только из учебной группы. Оказывается, он выпал из гораздо большего. Он даже не знал, что Гермиона теперь встречается с этим хлыщом. Он берет кусок пиццы. Жует жадно, почти не чувствуя вкуса. Тесто остывшее и жестковатое, но хотя бы сытное — голод начинает отступать, сменяясь облегчением. С бутылки пива прямо в рукав стекает ледяной конденсат. Гарри пьет. Горькое. Холодное. Оно обжигает горло, заставляя его на секунду поморщиться, но он все равно делает еще глоток. Когда же он наконец согреется? Он ставит бутылку на пол рядом с креслом и оглядывается. Взгляд скользит по лицам. Они тут знакомые и нет. Он ловит обрывки чужих разговоров: кто-то обсуждает профессоров, кто-то смеется над историей, в которой фигурирует «тот идиот с кафедры». Поттер сидит, слушает, пытается ухватиться за нить — и вставляет короткую реплику, почти шутку, когда появляется пауза. Тишина. На секунду. Потом кто-то рядом продолжает говорить, не замечая его. Гарри улыбается — механически, одними уголками губ — и снова тянется к пицце. Он жует, чувствуя, как картонная коробка промокает от его пальцев. Через некоторое время кто-то протягивает ему стакан с темной жидкостью, пахнущей крепким алкоголем. Гарри берет, не спрашивая, что это. Ему, по большому счету, все равно. Он пьет. Разбавленный колой виски обжигает небо, разливается по груди горячей волной, но не делает теплее. Как не делает его ближе к ним. Он сидит в своем кресле, в углу гостиной, и чувствует себя экспонатом в музее — или, наоборот, смотрителем, который застыл у входа, непричастный и чужеродный. Гарри смотрит на Гермиону. Она смеется над чьей-то глупой шуткой — верхние пуговицы на кофточке расстегнуты, волосы блестят при свете ламп, щеки раскраснелись. Она выглядит счастливой. По-настоящему счастливой, с той легкостью, которой у нее не было раньше. Гарри помнит ее на первых курсах — всегда зажатую, с нахмуренным лбом, с книгами в руках, с вечным «Нужно еще успеть подготовиться к эссе». Она была такой же, как он. Серьезной, сосредоточенной, постоянно пытающейся пробиться через толпу с помощью ума, потому что других инструментов у них не было. Они держались вместе — два чужака, которые говорили на одном языке. Теперь она говорит на другом. Она стала легкой, как пух, как воздушный шарик, отпущенный в небо, и Гарри смотрит на нее и не узнает — или не узнает себя рядом с ней. Ему кажется, он все еще стоит с книгой в руках, нахмуренный и неуклюжий, а она уже улетела далеко вперед, и он не может ее догнать. Поттер делает еще один осторожный глоток. В стакане уже почти ничего не осталось. Он решает, что, если будет пить больше, станет не так заметно, что он не вписывается. Он допивает виски. Горько. Обжигающе. Но все равно не согревается. Через час или два Гарри сидит в кресле, расслабленно съехав вглубь и развалившись. Ноги вытянуты, голова запрокинута. Алкоголь успешно делает свое дело: не настолько, чтобы отключить сознание, но достаточно, чтобы по венам разлилась та самая тягучая волна, которая превращает пальцы в непослушные, а края предметов — в размытые. Его почти не смущает толпа людей в комнате. Вечер выдыхается. Гарри сидит с закрытыми глазами, но ощущает это кожей: как воздух в гостиной становится тяжелее, как хохот теряет заразительность, превращаясь в вежливые короткие смешки. Кто-то уже уткнулся в телефон, подсвечивая себе лицо голубоватым холодом. Парень на пуфике крутит пустую бутылку, рассматривая этикетку с таким видом, будто надеется, что на ней вдруг появятся ответы на все вопросы. Разговоры распадаются на отдельные звуки, теряют смысл. Та самая пауза, когда все уже сказано, но никто не готов заканчивать вечеринку. И в этой паузе кто-то из девчонок бросает в тишину: — А давайте вызовем кого-нибудь? Ну типа призрака или демона. Другой голос фыркает. — Серьезно? Мы что, в каком-то фильме? — Да ладно, будет весело, — тянет третий голос, и Гарри слышит в нем нотки пьяного энтузиазма. — Ребята, — вступает Полумна, и ее голос Поттер узнает безошибочно — тихий, ровный, с той странной интонацией, которая всегда заставляла его на мгновение останавливаться и слушать. — Магия — это не шутки. Не надо. Но ее перебивают смехом. Слегка приоткрыв один глаз, Гарри видит, как Луна пожимает плечами, обхватывает колени руками и замолкает, глядя перед собой с той спокойной уверенностью, которая всегда казалась ему одновременно трогательной и немного пугающей. Гермиона в числе смеющихся. Гарри знает: она на правах хозяйки должна поддерживать атмосферу. А еще он слышит в ее смехе азарт, который всегда вспыхивал в ней, когда появлялась возможность сделать что-то интересное. Она смотрит на часы, на заскучавшую компанию, и Поттер видит, как в ее глазах разгорается огонек. — Давайте, — говорит она, подаваясь вперед. — Это же просто игра. Я найду заклинание. — Да чушь все это, — бормочет кто-то, но уже неуверенно. Гермиона встает, и ее голос приобретает командирские нотки: — Так, зашторьте окна. Выключите свет. Драко, можешь принести свечи? Они в кладовке. Гарри следит за ней взглядом. Она двигается быстро, энергично, и в этом движении он узнает ту самую Гермиону, которая когда-то распределяла роли в групповых проектах, перекрывая голоса всех остальных. Точнее, наверное, она до сих пор этим занимается, но уже без него. Она всегда умела организовать хаос. Это у нее в крови. Гермиона садится на пол, уткнувшись в телефон, и читает вслух, шевеля губами. Через минуту она поднимает голову: — Нашла кое-что. Нужно нарисовать символы на столе. Кто может? Джинни, заимевшая на курсе репутацию художницы, подходит к журнальному столику. Его уже освобождают от бутылок и открытых пачек с чипсами — все сгребают в кучу на полу, небрежно, с тихим звоном. Джинни вытаскивает из кармана помаду и начинает выводить на стекле витиеватые знаки, сверяясь с экраном телефона. Компания, заметно оживившаяся, хвалит ее за находчивость. Гарри наблюдает за всем этим краем глаза: собственный стакан и игра света на его гранях кажутся ему гораздо привлекательнее. Гермиона мечется между кухней и гостиной: она приносит кусочек хлеба, поливает его красным вином из недопитой бутылки, которую находит у дивана, и кладет его на стол, поверх рисунка Джинни. Срывает с комнатного растения маленькую веточку и кладет ее рядом с хлебом. Все это она делает быстро, небрежно, как будто готовит не ритуал, а странный бутерброд. Гарри не придает этому значения. Ему кажется, что она просто играет, как и все остальные. Кто-то дергает шторы. Ткань ползет по карнизу с тяжелым, вкрадчивым шорохом, и комната погружается в полумрак — свет фонарей еще пробивается сквозь щели. Драко возвращается со свечами — толстыми белыми цилиндрами — и расставляет их на столе и подоконнике. Одна за другой они вспыхивают, и Гарри смотрит, как огоньки растекаются по комнате, отбрасывая на лица длинные, колеблющиеся тени. Он вдруг понимает, что в этом полумраке, в этой загадочной тишине, когда никто не смеется и не говорит слишком громко, ему становится легче. Как будто яркий свет всегда мешал ему дышать. В темноте он не чувствует себя выставленным напоказ. Здесь, среди теней, можно просто сидеть, смотреть на пламя и ничего не говорить. И это странное ощущение — что он ближе к себе, чем был на свету. Гермиона оживляется: — Ух, как жутко! Здесь сказано, что понадобится кровь. Сбоку кто-то тут же принимается замогильно завывать, видимо, для поддержания саспенса. Все смеются. Герми оглядывается. Ее взгляд скользит по лицам, задерживается на каждом на секунду и останавливается на Гарри. Ну конечно, не сиятельного Драко же ей просить. — Гарри, — говорит она, и озорные искорки, подсвеченные огнем свечей, поблескивают в ее глазах. — Ты опоздал. С тебя причитается. Он качает головой. — Нет уж. Вы сами все затеяли, сами и разбирайтесь. Он отворачивается и делает очередной аккуратный глоток. Виски обжигает горло, растекается в груди горячим узлом. Поттер не верит ни в магию, ни в ритуалы — он прагматик. Жизнь не баловала его чудесами. Все это — просто пьяная игра, попытка развлечься, когда уже нечем. И участвовать в этом, чтобы повеселить кучку нетрезвых идиотов, он не хочет. Гермиона не отстает. Она садится перед ним на пол, скрещивает ноги, кладет руки ему на колени. Ее взгляд до очаровательного просящий — и как, ну как он может ей отказать? Гарри уже заранее знает, что из этого поединка ему победителем не выйти. — Гарри, посмотри на меня. На сайте сказано «кровь». Без уточнений, — она говорит медленно, внятно, как ребенку. — Значит, можно взять одну каплю. Чуть-чуть. Мы просто сделаем это, и я отстану. Гарри смотрит на нее. На ее растрепанные волосы, на блеск в глазах, на эту улыбку, которую она так часто дарит именно ему. Он сдается из-за этого радостного выражения, а еще из-за простого понимания: если он сейчас откажется, то станет еще более чужим этим людям, чем есть. — Ладно, — закатывает он глаза и удостаивается еще одной лучезарной улыбки. Ловить ее почти то же самое, что подставлять лицо солнечным лучам — тем, что уже так давно не баловали хмурый Лондон. Кто-то тут же подливает ему виски в стакан — щедро, почти до краев. Поттер делает крупный глоток, ставит стакан на пол и сползает к Гермионе на пол, протягивая руку ладонью вверх. Герми снимает с кофточки маленькую брошь — острую, металлическую, — окунает острие в свой стакан и говорит серьезно: — Вот, все стерильно. Она придерживает его палец, сжимает подушечку, чтобы кожа натянулась, и резко колет. Боль острая, короткая. Гарри морщится. Из ранки появляется маленькая красная капля, блестящая в неверном свете свечей. Гермиона сжимает его палец сильнее, и несколько капель падает на фитиль свечи, стоящей на столе в центре начертанного круга. Кровь с тихим шипением касается фитиля, и огонь на мгновение почти гаснет, испуганно сжимаясь до крошечной искры. В ту же секунду за ребрами туго натягивается и вибрирует невидимая струна — первобытный, глубокий отклик, который, впрочем, тут же гаснет. В наступившей тишине никто не дышит. Темные пятна медленно расплываются по воску, впитываясь в него, смешиваясь с подтаявшей плотью свечи, — и пламя снова вспыхивает, уже увереннее, выше, будто приняв эту жертву. На мгновение Гарри кажется, что огонь подпрыгивает выше, чем должен, — но он моргает, и все становится обычным. — Теперь заклинание, — Гермиона отпускает его и сама усаживается на место, рядом с Драко. Она утыкается в телефон, начинает читать — медленно, с хмельным старанием выговаривая каждое слово. Латынь. Или ее подобие. Слова звучат странно — грубовато, с запинками, но она читает уверенно, упрямо, как когда-то учила свои эссе наизусть. Поттер слушает, прикрыв глаза. «Сомневаюсь, что эти слова действительно произносятся именно так», — думает он. Хотя какая разница, если все это не по-настоящему. Гермиона замолкает. Ее голос обрывается, и в комнате повисает тишина. Такая плотная, что Гарри чувствует ее кожей — как давление перед грозой. Никто не шевелится. Взгляды устремлены в центр стола, где горит свеча с пятнами его крови. Огонь ровный, спокойный, он чуть колышется в своем вечном танце. Слышно только тиканье часов на стене. Каждое «тик-так» отдается в груди. Три секунды. Пять. Десять. Ничего не происходит. Никакого призрака, никаких странных звуков, никакого холода. Только воск продолжает плавиться, стекать по бокам, застывать неровными каплями. И кто-то — тот самый, ответственный за саспенс, — не выдерживает, снова подвывает загробным голосом. И в ту же секунду напряжение лопается, спадает, и все взрываются смехом. Нервным, облегченным, с той тщательно скрываемой дрожью, которую стыдно показать в дружеской компании. — Тоже мне колдунья, — ворчит кто-то. — Луна, ну и где твоя магия? Полумна пожимает плечами и улыбается своей отстраненной улыбкой. Гермиона разводит руками, смеется: — Ну, не получилось. И ладно. Мы хотя бы попробовали. Она поворачивается к Гарри и протягивает ему салфетку. — Компенсация безвинно пострадавшему. Поттер берет салфетку, обматывает палец, зажимает ранку. Крови уже нет, но ему не хочется случайно испачкать светлую обивку кресла. Он допивает остатки виски, ставит стакан на столик и поднимается. Надо идти. Можно еще успеть на автобус, если не задерживаться. Он машет рукой сразу всем, тепло прощается с Гермионой в прихожей и выходит на улицу. Дождь уже кончился, но воздух влажный, тяжелый, и асфальт блестит под фонарями, как черное зеркало. Гарри делает глубокий вдох и зябко ежится, сует руки в карманы сырой куртки. Он ненавидит эту лондонскую промозглость. Через пару минут он уже в автобусе, садится у окна и смотрит, как мелькают за стеклом мокрые крыши и знакомые улицы. Дома он закидывает куртку на батарею, туда же бросает ботинки — они глухо стучат о пол, и Гарри даже не поворачивается, чтобы поставить их ровно. Он падает на кровать лицом в подушку, чувствуя, как матрас проминается, а пружины со скрипом подстраиваются под тело. Закрывает глаза. И проваливается в черноту. Ничего не происходит. До тех пор, пока ему не снится первый сон.