blood addicts

Век затишья. Луна ослепительно красиво наливалась кровью в предвкушении праздника. Её багряный свет заливал землю болезненным сиянием, превращая привычные тени в ужасающие силуэты, заставляя деревья тянуть свои ветви к небу, как пальцы утопающих. Все вампиры соберутся в эту полночь, чтобы преклониться перед древними традициями, выкованными ещё в те времена, когда люди молились тьме и приносили ей кровавые дары. Бал Кровавой Луны случался раз в столетие — ровно тогда, когда ночное светило приобретало оттенок запёкшейся раны, проходя через свой самый тёмный голодный цикл. Для тех, кто не знал смерти, такое событие становилось истинным, древним ужасом. Лондон был пропитан ожиданием. Вампиры по всему миру уже покидали свои убежища, чтобы разделить ужас этой ночи со своими старыми приятелями. Они стекались на Драконий Пик из Парижа и Праги, из древнейших замков Трансильвании, современных небоскрёбов Токио и средиземных вилл.  Кровавая Луна звала. Не ласкала, не уговаривала — она требовала.  Само небо раскрывалось настежь, высвобождая древнюю магию, дремлющую в крови каждого неживого. Сила, накопленная за сто лет, достигала своего пика. Чувства обострялись до болезненной остроты: вампиры различали оттенки запахов, недоступные смертному, ощущали энергию, скрываемую столетиями, а их тела наливались могуществом, перед которым меркли любые магические артефакты. Это было опьянение. Безумие. То единственное мгновение, когда они чувствовали себя не проклятыми, а избранными.  Но за этой силой приходила и цена. Кровавая луна не прощала слабости. Издавна считалось, что в эту ночь падают самые древние маски. Здесь, среди своих, вампиры переставали притворяться. Исчезала светская вежливость, стирались границы вековой вражды, и наружу выходила истинная сущность каждого, кто пытался скрыть своё предназначение.  Традиции были древни, как и сами вампиры. Первая традиция — Чаша Забвения.  Каждый, кто желал присутствовать на Драконьем пике, обязан был окунуть свои пальцы в хрустальную чашу, наполненную тёмной, дымящейся кровью. Это ритуал очищения. Вампир оставляет в этой чаше свои самые грязные секреты, открывает свою мёртвую душу перед бессмертными и смотрит могуществу прямо в лицо.  Вторая традиция — Танец Немых. Ровно в полночь, когда луна достигает зенита, все вампиры замолкают и начинают немой танец. Музыка и разговоры под строгим запретом. Древнейшие вампиры считают, что этот ритуал благодарность Кровавой Луне за то, что будучи неживыми, они имеют возможность излагать свои мысли и слушать других, в то же время извиняясь перед другой нечистью, которой Кровавая Луна такой возможности не даровала. Вампиры танцуют в абсолютной тишине, отдавая дань своего уважения. В такие минуты исчезают все разногласия. Враги становились братьями, а бывшие возлюбленные — снова тянулись друг к другу. Магия Кровавой Луны соединяла их воедино, напоминая, что все они отделены от мира живых и поклоняются одному светилу.   Будет ли этот вечер таким же волшебным, как сто лет назад? Быть может, эти годы были лишь показной роскошью, которая вот-вот готова была уступить место древнему торжеству? В глубине замка уже собирались вампиры, чьим судьбам суждено переплестись в эту ночь. Светские разговоры наполняли замок. — Говорят, восточный клан распался в этом столетии, — прошелестел чей-то голос у мраморной колонны. Владелица голоса, древняя вампирша с пепельными волосами и черными, как уголь глазами, поправляла браслет на тонком запястье, не глядя на собеседника. — Верно. Вражда между своими всегда забирает самых гордых, — отозвал её спутник.  — Вы слышали о Малфоях? — вступил третий, и в его тоне было хитрое любопытство, — Молодой Скорпиус ни разу не появлялся в Лондоне после инцидента прошлого столетия. Что-то мне подсказывает.. — сплетню перебил мужской ледяной тон. — Что именно подсказывает вам ваше на редкость бестактное любопытство? Скорпиус Малфой стоял около колонны, прислонившись к ней статным плечом, с видом человека, который вынужден тратить своё бесценное время на нечто недостойное даже его презрения.  Прошло сто лет, но перед ними стоял всё тот же Скорпиус, вся та же изысканная красота, не тронутая временем, и всё те же ледяные глаза, видевшие их насквозь.  — Я не мешаю? — произнёс блондин, делая крошечный глоток из бокала. — Продолжайте. Я сгораю от желания узнать, что именно подсказывает вам ваше чутьё. Право же, не стесняйтесь. Вы же так старались быть услышанными.  — Господин Малфой, мы не хотели.. — Не хотели, но сделали, — усмехнулся Скорпиус. — Какое удивительное существо вампир: казалось, такое древнее, а новые способности всплывают по сей век — действовать вопреки собственным желаниям. Вы, должно быть, очень гордитесь этим талантом.  Вампиры, чьи языки не имели границ, вдруг почувствовали себя униженными обстоятельством. — Жизнь моя и моей семьи не нуждается в обсуждении в столь могущественный вечер. Малфои, как вам, вероятно, известно, не находятся в бедственном положении. А что касается меня.. Он наклонил голову и на его лице появилось подобие улыбки. — Меня не было в Лондоне по причине того, что я не считал нужным быть здесь и разделять с вами столь неприятную вещь, как сплетни. И если моё присутствие вызывает у вас жгучий интерес, настоятельно рекомендую обратить внимание на свои прожитые века. Вероятно, кроме чужого существования, своё вас мало волнует, а это весьма печально, учитывая факт вашей вечности на этой земле.  Он обвёл их взглядом — спокойным, даже скучающим и сделал ещё один глоток, не сводя с них глаз. — А теперь, с вашего позволения, я покину эту восхитительную компанию. Мне стало душно от количества.. любопытных лиц.  Скорпиус удалился в сторону лестницы, чтобы подняться на балкон и осмотреть присутствующих.   Ступени лестницы вились вверх, устланные алым бархатом. Скорпиус поднимался медленно, вторгаясь в тишину выше. Он знал, что на него смотрят. Малфои были древним родом, и даже спустя столетия, их фамилия заставляла шептаться.  Он вошёл на балкон — узкий, вытянутый, с коваными перилами. Отсюда открывался вид на главный зал: море залитых кровью бокалов, бледных лиц и сверкающих драгоценностей. Скорпиус опёрся о перила, позволяя себе наконец расслабиться.  Малфой позволил себе короткую, почти болезненную улыбку. Стоя здесь, под Кровавой Луной, он чувствовал древнюю магию, растекающуюся по венам, обостряя все те чувства, которые он старательно притуплял десятилетиями. — Какая ирония, — неожиданно вслух произнёс Скорпиус. — Я думал, годы сотрут память о твоём существовании. Он сделал паузу, глядя вниз на присутствующих, и добавил, уже тише, с ноткой горечи: — Видимо, века было недостаточно, чтобы затмить тебя, Лили. — Я почувствовал тебя сразу, как пересёк границу Лондона. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Настолько, что Поттер могла бы подумать, что ей послышалось, если бы сама не чувствовала то же самое.  — Ты могла не приходить, — сказал Скорпиус, всё ещё не оборачиваясь. — Могла остаться в любой точке мира, и я бы провёл этот вечер так, как провёл предыдущие сто лет: с ощущением твоего отсутствия.  Он наконец медленно развернулся, и Луна беспощадно ударила ему в лицо. Лили всё это время стояла у него за спиной. Его ледяные глаза смотрели прямо в её карие.  — Но ты пришла.  Лили шагнула из тени. Кровавая Луна, словно приветствуя, коснулась её лица. Теперь они стояли друг напротив друга — разделённые пятью шагами и сотней лет молчания. — Поэтому ты такой дерганый?— сказала она. Её голос звучал спокойно. — Унизил совет старейшин, который, честно говоря, обсуждал тебя по праву.  Скорпиус не сводил глаз с Поттер, в ожидании желчи, которую заслужил. — Ты почувствовал меня за сотни миль, ты стоял здесь, притворяясь, что любуешься луной, и ждал, когда я выйду из тени, — Лили пыталась облить Скорпиуса ядом своими словами. — Это прекрасное зрелище в столь могущественный вечер. Он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, которую запомнила Лили в годы их любви.  — Тогда позволь тебя увести подальше от чужих глаз. Скорпиус протянул руку, но Лили не сдвинулась с места.  — Ты думаешь я здесь ради тебя? — Посмел сделать поспешный вывод, — ответил он, и привычная надменность в его голосе исчезла. Осталась только горькая насмешка над самим собой. Неловкое молчание заполнило пространство между ними.  Были ли они сейчас теми вампирами, которые когда-то жадно испивали кровь друг друга? Осталось ли хоть что-то, что могло их связывать? Зачем сейчас они обманывали самих себя, если всё было понятно ещё в ту ночь, когда они посмели чувствам взвыть над разумом? В ту самую Кровавую Луну, ровно сто лет назад.  Сам Люцифер поклялся бы, что помнил ту ночь наизусть. Как был прекрасен её вкус. Как она смеялась, когда он целовал её шею, и смех этот был опаснее любого проклятия. Как его руки с непривычной нежностью касались хрупкого бледного тела, давая волю искушению.  Скорпиус не забыл, как впервые коснулся её вены. Её кровь хлынула на его язык, и он испивал её жадно, теряя контроль, которым так гордился. Она не сопротивлялась. Лили прижимала его к себе, давая им двоим насладиться моментом. Она пила его. И это было страшнее. Потому что когда её клыки вжались в его плоть, он понял, что отдал ей не просто кровь. Он отдал ей всё: каждый секрет, каждую слабость, каждый страх, что держал столетиями под холодной маской. Он отдал ей те слова, которые не смел произнести вслух, но которые пульсировали в каждой капле: я твой, только твой, навечно. Они наслаждались близостью и благодарили друг друга за это.  Эта близость была предначертана судьбой и злорадствовала над двумя влюбленными. Иначе могли бы вы подумать, что выродки некогда враждующих семей смогут подарить друг другу себя? В какой момент они поняли, что привязываются? Случайные встречи, прикосновения, колкие высказывания и ночь похоти… В полумраке склепа их страсть обрела форму порочного круга: взгляды рождали желание, желание требовало крови, кровь становилась их единственным божеством.  Ночь, наполненная похотью, сменилась рассветом.  Серый, болезненный, он просачивался сквозь тяжёлые портьеры. Скорпиус чувствовал, как её вкус впитался в его клыки. Сладкий, с привкусом чего-то древнего, что старше их обоих. Он растягивал эту роскошь, оставляя её алый оттенок на своих губах, пытаясь запомнить каждую ноту, каждый оттенок, каждое мгновение, когда её кровь смешивалась с его собственной. Он изначально знал как будет и позволил дать ей шанс на надежду. Но он всё равно не мог остановиться. Не мог насытиться ею.  А Лили наслаждалась, не зная, что каждая секунда этой близости была для Скорпиуса прощанием.  Скорпиус говорил. Слова срывались с его губ — холодные, ровные. Убеждал о ошибке. Они не должны были. Их семьи уничтожат друг друга, если узнают. Он лишь поддался искушению, и это не может продолжаться.  Он ничего не мог сделать. Только стоять и смотреть, как его руки, ещё хранящие тепло её тела, разрушают то, что он любил больше всего.  Скорпиус совершил грех. Он соврал любимой.