Принц(есса) Монако

Запах ударил в нос, едва Макс переступил порог моторхоума. Терпкий, цитрусово-сладкий, с примесью чего-то тревожно-нежного, вроде цветущего жасмина в душную ночь. Запах омеги. Не просто омеги — намеченного. Макс замер на месте, и костяшки пальцев, сжимавших ручку двери, побелели. Внутри него, где-то глубоко в груди, лениво, но властно ворохнулся альфа-зверь, которого он годами учился усмирять на трассе. Этот зверь сейчас был не опасен. Он был… заинтересован. И от этого Макса захлестнула волна холодной, обжигающей ярости. «Нет. Только не это. Только не сейчас». Он шагнул внутрь, и его взгляд сразу же нашел источник. Шарль Леклер сидел на диванчике в углу, нервно теребя край своего огненно-красного комбинезона. Монегаск выглядел потерянным и до отвращения красивым. Его обычно бледные щеки горели лихорадочным румянцем, а в огромных зеленых глазах плескалась целая гамма чувств: страх, решимость и… смирение. Он вскинул голову на звук шагов, и их взгляды встретились. Воздух между ними словно наэлектризовался, потрескивая от невидимого напряжения. — Verdomme, — выдохнул Макс, и это слово прозвучало как ругательство и приговор одновременно. Он обвел комнату тяжелым взглядом. Кристиан Хорнер стоял у стола, скрестив руки на груди, с выражением лица дипломата, пытающегося продать бракованную партию товара. Рядом с ним возвышался Хельмут Марко, похожий на довольного стервятника. И, наконец, в кресле, с победоносной улыбкой, сидел Маттиа Бинотто. Это была засада. Битва, которую Макс проиграл, даже не успев в нее вступить. — Макс, рад, что ты смог присоединиться, — начал Кристиан, и его голос, обычно звучавший как команда к атаке, сейчас был до приторности увещевательным. — Полагаю, формальности ни к чему. Контракты подписаны. Шарль — теперь часть семьи Ред Булл. — Я вижу, — процедил Макс, не сводя глаз с Леклера. Тот поежился под его взглядом, но подбородка не опустил. — Я чувствую. Запах Шарля бил по рецепторам, вызывая неуместные, дикие мысли. Инстинкты орали, требовали подойти, заключить этого тонкого, напряженного омегу в кольцо своих рук, спрятать от чужих глаз, вдохнуть его аромат полной грудью прямо у основания шеи… Макс с силой подавил этот порыв, и это стоило ему титанических усилий. Его собственный запах, тяжелый, с нотками грозового озона и жженой резины, начал заполнять пространство, давя на присутствующих. Это был запах альфы, который держится из последних сил, чтобы не взорваться. Одна большая, ходячая бомба с подожженным фитилем. — В новом сезоне у нас будет уникальная связка, Макс, — проскрипел Марко. — Твой опыт и скорость, его молодость и талант. Истинная пара на трассе и за ее пределами. Это будущее. — Это цирк, — отрезал Макс. Он сделал шаг к Шарлю, и монегаск инстинктивно отпрянул, вжимаясь в спинку дивана. Зверь внутри Макса недовольно рыкнул на жест отстранения, но человек испытал мрачное удовлетворение. Правильно, бойся. — Ты правда на это согласился, Леклер? Променял свободу на ошейник? Шарль вздрогнул, как от пощечины. Его глаза вспыхнули. — Я гонщик, Ферстаппен. Всегда им был. С чего ты взял, что я мечтал о роли чьей-то племенной сучки? — Ты омега, — выплюнул Макс это слово так, будто оно было определением болезни. — Омега, у которого через месяц начнется первая течка. И я, черт возьми, чувствую ее приближение. Ты будешь не гонять, ты будешь валяться в боксах, пуская слюни и умоляя трахнуть тебя. Тебе не место в этой команде. Тебе не место в автоспорте. — Макс! — рявкнул Хорнер, но было поздно. Шарль вскочил на ноги. Он был ниже, изящнее, но сейчас в нем было столько яростного достоинства, что он казался выше на голову. — Мое место на трассе, — чеканя каждое слово, сказал он, и его голос, с легким французским акцентом, дрожал от гнева. — И я докажу это. Тебе. Всем вам. Я не просил этого контракта, но раз уж я здесь, я буду бороться. А ты, Макс... — он шагнул вперед, и их лица оказались в опасной близости. Макс видел золотые искры в глубине его зеленых глаз, чувствовал жар его дыхания на своих губах. — Ты просто боишься. Боишься, что омега может оказаться быстрее. Это была красная тряпка. Самая красная из всех, что Макс видел в своей жизни. Альфа внутри взревел, требуя поставить зарвавшегося омегу на место. Доминировать. Сломать. Но Макс, стиснув челюсти так, что заскрипели зубы, отступил на шаг. Он не доставит им такого удовольствия. Не здесь. Не сейчас. — Я не боюсь, — сказал он ледяным тоном, который, как он знал, ранил сильнее крика. — Я просто констатирую факт твоей физиологии. Посмотрим, как запоешь ты через месяц. Он развернулся и, не взглянув больше ни на кого, вышел из моторхоума, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стекла. Остаток дня прошел как в тумане. Макс был резок с механиками, груб с инженерами и проигнорировал несколько прямых вопросов от прессы. Запах Шарля, казалось, въелся в его ноздри, преследуя его повсюду. Он видел монегаска мельком — на брифинге, где тот сидел с каменным лицом, слушая наставления ГП, и на трассе, во время установочных кругов. В шлеме и комбинезоне Шарль выглядел по-другому. Собранным. Опасным. Гонщиком. Это не вязалось с образом слабого, нуждающегося в защите омеги, и это бесило Макса еще больше. Ночью он долго не мог уснуть, ворочаясь в постели своего гостиничного номера. Тишина давила на уши, и в ней он отчетливо слышал стук собственного сердца. Он запретил себе думать о Шарле, но мозг, предатель, рисовал картины одну ярче другой. И вот, когда сон наконец сморил его, сознание подкинуло самую жестокую насмешку. ...Макс стоял в своем гараже, но вокруг не было ни души. Только тихое гудение аппаратуры. Он услышал шаги за спиной и обернулся. Это был Шарль. Не в комбинезоне, а в его собственной, максовой, толстовке Ред Булл, которая была ему велика и сползала с одного плеча, открывая изящную ключицу и гладкую, словно светящуюся изнутри кожу. Запах жасмина и цитруса окутал Макса плотным коконом. — Ты ждал меня, Макс? — прошептал Шарль, и его голос звучал совсем не так, как днем. В нем не было ни злости, ни вызова, только мягкая, обволакивающая покорность. Он подошел почти вплотную, и Макс, словно парализованный, не мог пошевелиться. — Я знаю, что ты чувствуешь. — Ты не знаешь, — хрипло ответил Макс, и его собственный голос показался ему чужим. Шарль в ответ лишь улыбнулся и, медленно опустившись перед ним на колени, стал расстегивать молнию на его джинсах. Его движения были плавными, обольстительными. Макс завороженно смотрел, как тонкие пальцы монегаска справляются с пуговицей, как он, не разрывая зрительного контакта, вынимает его возбужденную плоть. А потом наклонился и взял в рот. Это было неописуемо. Горячий, влажный шелк его губ, легкое, неуверенное движение языка... Макс застонал, запуская пальцы в мягкие каштановые волосы Шарля, сжимая их, задавая ритм. Шарль полностью подчинился, принимая его все глубже, и его стон удовольствия вибрацией отозвался у Макса в самом основании позвоночника. Это было вершиной контроля и в то же время его полной потерей. Он двигал бедрами навстречу этому божественному рту, чувствуя приближение разрядки, глядя, как длинные ресницы Шарля подрагивают, а на скулах проступает румянец... Макс проснулся от собственного сдавленного рыка. Сердце колотилось как сумасшедшее, тело горело, простыни были скомканы и пропитаны его терпким, мускусным запахом. Сон был настолько реальным, что он все еще чувствовал фантомное тепло на своей коже. — Блядь, — выдохнул он в темноту, стирая со лба испарину. Это плохо. Это очень, очень плохо. Он не просто презирал Леклера. Его альфа, его гребаная биологическая сущность, выбрала этого омегу. Выбрала и уже начала предъявлять права, превращая сны Макса в эротический кошмар. Он загнан в угол собственной природой, и от этого зверь внутри был готов крушить все вокруг. Завтра им предстояло делить боксы. Завтра им предстояло работать вместе. Но Макс Ферстаппен точно знал одно: он не сдастся. Он будет держаться изо всех сил, даже если для этого ему придется превратиться в ходячую бомбу, готовую разнести весь паддок. Потому что позволить омеге победить — на трассе или в его собственной голове — было нельзя. Остаток ночи он провел без сна, глядя в потолок и проклиная тот день, когда в его жизнь ворвался Шарль Леклер с запахом жасмина и обещанием погибели.