Это был очень красивый июнь

Июнь только закончился. Моё раздавленное тело смялось, разбилось, разорвалось, разлетелось на сотни и тысячи мелких осколков. Дышать было тяжело, лёгкие наполнялись влажным и тугим воздухом, напоминающим тёплую и тухлую воду, хотя с утра было сухо, как сейчас в моём открытом рту. Жарко, очень жарко, жар обволакивает меня, точнее, то, что от меня осталось, сковывает движения, окрашивает чистое, незапятнанное небо в уродливый зелёный цвет. Все остальное, что еще секунду назад было бесцветным и плоским — тревожно оранжевое, как в тот короткий и неуловимый, как сама жизнь, золотой час, и я нахожу в себе силы встать и оглядеться. Слепну от режущего глаза солнце, что переходит в улицу, просто улицу, ничем не примечательные деревянные домики и мокрый от пота перекресток, на которм я и стою. Но одно плохо — здесь тихо. Слишком тихо. И в этой давящей на последние капли сознания тишине я слышу протяжный плач, хрип и стон. Я сразу узнаю твой голос, и моё лицо искажается в отвращении. Я тебя уже давно не люблю. Столько, сколько я вообще здесь нахожусь, сколько помню свое новое место, сколько я прожил после твоего обмана. Я сразу же раскрыл твою детскую и наивную ложь, и, ты не подумай, я не обижаюсь. Просто.. разочарован и разозлён твоей наглостью и глупостью. Ничего боле не осталось в моей извращенной душе. Воздух звонкий, прозрачный и тонкий, он трещит, и сквозь него видно каждую незначительную пылинку, каждую твою слезинку, подернутую серебристым ртутным блеском. Ты плачешь, я ведь знаю тебя чуть ли не лучше, чем ты сам. Скучаешь по мне, не так ли? Очень жаль, но ты этого заслуживаешь. Давно не было свежего, летнего дождя. Я помню, как в тот расколотый день выбежал на этот мокрый перекрёсток, и моё сердце даже почти перестало ныть и кровоточить. Ты звал меня, но твои слова пролетали, поднимались ввысь и растворялись в пронзительной синеве, твои глаза горели, да и сейчас горят, и мне было больно, и я смеялся, смеялся, пока гортань не разорвало темным, ржавым железным прутом, я всем существом желал продолжить, словно ничего и не было, но из изувеченой груди вырывались лишь несвязный сиплый шёпот. Ты боялся, что я сломаюсь от колючих копий дождя, но я, как обычно, немного перетерпел самого себя, и сломался позже, в знойный конец июня. Сейчас я чувствую прозрачный сладкий запах своего нежного тела и гниющей души, и мне больше не грустно. Это я оставляю на тебя, мой милый. Как бы я не сердился, я не хотел, чтобы ты видел меня в таком виде. Ты бы хоть предупредил, я бы подготовился к нашей последней встрече на том разделившим наш мир проклятом переезде, на котором всё и закончится, но что поделаешь, прошлое не изменить, как бы ты за него не цеплялся, раня протянутые в последней надежде руки. Чистое и красивое, непорочное небо омрачает своей белизной захлёбывающийся след самолёта, как в мой последний момент, как ты мою жизнь, и я воспалённым сердцем воспринимаю это как сигнал предстоящего конца. Ты его уже узрел, а я ещё топчусь где-то в серединке, на границах рая и ада, не в силах смириться с тем, что эта встреча уж точно последняя, и мы никак не сможем увидеться вновь, как бы тебе этого не хотелось. Я не чувствую своих ног, но всё равно бегу к тебе, я знаю, что ты сидишь там, как верный пёс, и воем оплакиваешь кончину нашей молодой семьи. Саки всегда хотела племянника, так что, если будет время, возьми себе на воспитание одного, назови в мою честь. Ты не думай только, что я виню тебя в произошедшем. Нет, даже если бы ты был самым честным человеком в этом разрушенном мире, даже тогда никак не повлиял бы на кровавый, как вскрытый гранат, итог. Каким бы дураком бы ты ни был, я ничем не лучше, ты хотя бы ничего не ломал, и даже если и не так, то, что натворил ты, легко можно было бы исправить, а мои действия ставят жирную, истекающую чернилами точку в моём рассказе. Это необратимо, и мне придётся с этим смириться, если будет где. В пыльном тумане я вижу твой бледный, пресный силует, и бегу к тебе, лишь бы дотянуться в те оставленные мне мгновения, едва касаюсь твоей красной опухшей щеки, но ты, казалось бы, даже не заметил меня. Я горько улыбаюсь и целую тебя в щёку, пытаясь стереть следы слёз с твоего лица, но ты был слишком занят тем, что рассматривал испорченный труп очередного самоубийцы, отчаянно бросившего всю свою жизнь и кинувшегося под колеса поезда ради пустяковой спланированной трагедии, на могиле которой наверняка вырастут разноцветные отвергнутые астры, или прощальные тонкие лилии, а может, и пышные пошлые розы. Я не обратил никакого внимания на тело с торчащими из груди рёбрами и с жалостью посмотрел на тебя: насколько нужно быть глупым и преданным этому миру, чтобы беспокоиться о случайном прохожем, коих сотни и тысячи, но именно такие люди, как ты, заставляют этот охрипший мир вращаться и дальше, несмотря на всю боль, что дарует сам себе. И мне не страшно оставлять его на тебя, идиота, пока я покину тебя. Я слышу тихие всхлипы за спиной и поворачиваюсь, поражённый новым звуком, чтобы увидеть тяжелый туман в сером плаще. Лица не видно, но я сразу догадываюсь, кто передо мной стоит. Даже он, бесчувственный и беспристрастный проводник, рыдает, посмотри, ты посмотри, что мы наделали!.. Мне приходится собирать со дна своей оставленной в одиночестве души последние кусочки печали, но всё безысходно и бессмысленно. Я теряю человечность, и это главное, я беззлобно притрагиваюсь к брошенному тебе своими призрачными кончиками пальцев, и наконец ты вздрагиваешь, но заходишься в приступе новых рыданий, и тут-то я по настоящему жалею о произошедшем. Я никогда не хотел умирать. Я не хотел жить в этом кровоточащем, безнадёжном мире вместе с неприглядным, противным мне тобой, но умирать, умирать, расставаться с собственым сознанием, растворяться в омерзительно холодной пустоте, исчезать, терять всё, пропадать, прекращать своё существо, то, чем я и являюсь, этого мне не хотелось. Но если уж меня отправят да хотя бы в ад, я приму это с елейной радостью. Тогда, наверно, для меня ад будет местом абсолютной пустоты, и той зловещей тишиной лишь испытывали меня, но и это я постараюсь принять с достоинством. По крайней мере, я так думаю. А сейчас, в уделённый нам миг перед неизбежным разрывом, таким болезненным и некрасивым, и мы рядом, мы вместе, и меня обдаёт лёгкой летней моросью. Для тебя этот июнь стал кошмаром во плоти, ты ругаешь меня, ругаешь себя, а я снова смеюсь, пока смотрю на собственные уродливо искажённые губы, как в неглубокую лужицу, в коей отражается то самое, живое, голубое небо с парой белеющих облачков, словно из детского мультика, но через время она переменится, пойдёт рябью, брызги разлетятся и попадут на твоё молодое и чудовищно притягательное лицо, как чужие слёзы, или, что вероятнее, чужая, ещё не спёкшаяся кровь, текучая алая или вязкая тёмно-бордовая, а может, и обе сразу, кто знает. Но я этого уж точно не узнаю, не дано мне. Я бесцветно улыбаюсь и уже почти готов окончательно уйти, оставив тебя и все твои вечные страдания позади. Я уверен, ты, поганец, не забудешь, так что волноваться мне не о чем. Не разочаровывай меня ещё раз. Проводник понимает меня без тусклых и бесполезных сейчас слов и подхватывает меня под руку, ведёт в райские края, далеко, за промёрзлые горы, за жадные моря, за мстительные леса... Не успел я тебя простить. Но это был прекрасный июнь, не находишь? Я последний раз оборачиваюсь на тебя, поджимаю уста: "Давай скоро встретимся".