obsessed with your ex

Пошло-красный кабриолет рассекает через Лубянку и выруливает куда-то по направлению к узким улочкам Китай-города. Тёплый ветер застревает между осветленными прядями и мешается с басами, которые оглушают не только сидящих в салоне, но и тусовщиков на тротуарах, которые выкрикивают что-то вслед между затяжками и пьяными разговорами. Марк улыбается в смазанные лица, но не запоминает ни одного, только сильнее высовывается из открытого окна и пытается словить пальцами ритм ускользающих строчек своей очередной дэмки. В голову уже во всю дало шампанское, которым они отмечали с одногруппниками успешно сданную сессию. Воротник уже помятой рубашки приятно холодит шею — это стынет покрашенный гренадином джин-тоник, выплеснутый прямо в лицо. И как-то похуй, потому что Серков отчётливо чувствует горячую ладонь на своём бедре, которая пригвождает его к сиденью, не позволяя улететь на проезжую часть. Он даже своим пьяным, напрочь отбитым после сессии мозгом прекрасно понимает, что безопасность на пассажирском — лишь предлог. Глупенький предлог, который родился из тысячи отсиженных часов на совместных парах, «случайных» тычков, томных перекуров на универской парковке и кучки двусмысленных тиктоков, которые Марк старался игнорировать. Он знает, что кое-кого это раздражает, и специально не ставит лайки, пару раз может дразняще написать «ебать ты долбоеб, вот чё те никто не даёт», а потом улететь в блок, который заканчивается уже на утро, ведь Саше приспичило скинуть видос с православным рэпом. Короче, забавно всё это. Ещё смешнее насупленное лицо Салахутдинова, который упрямо смотрит на дорогу, еле успевая тормозить на светофорах. Весь его разум перетёк куда-то в кончики пальцев, которые всё сильнее впиваются в тощее бедро, проскальзывая чуть ниже к острому колену, не скрытому тканью свободных шорт. Марк видит, как Саше физически тяжело держаться. Он копил манну всю неделю, чтобы наконец-то выдать вот «это», надеясь, что Серков спишет всё на пьяный бред. — Чё, куда дальше двигаем? — надо срочно догоняться, да и кататься по центру заебало, как и драконить прохожих, высовываясь из окна. Марк наконец-то поудобнее устраивается в кресле и так и не смахивает чужую ладонь, хотя чувствует, как хватка пугливо ослабевает, — Мб по тёлочкам? Времени ещё дохуя. Саша к нему даже не поворачивается, только сильнее сжимает челюсти. Каждый угол будто заостряется в красном отблеске светофора. Салахутдинов постукивает ладонью по рулю, и в бритой башке явно происходят какие-то гипер-скрипящие процессы. Убрать ладонь сейчас — заострить внимание на этом странном жесте, не убирать — наконец-то открыть рот и что-то выдавить из себя. Возможно предложить провести всё это лето вместе в Питере, закрываться на студии, торчать в ней до самого утра, потом завтракать маком из доставки и спать в разных углах продавленного скрипучего дивана, отвернувшись к противоположным стенам. Приемлемо. — Короче, думай быстрее. Один варик у меня есть, поэтому могу свалить, а потом буду тебе опять в личку ныть, что хуйню сделал, — они снова трогаются, а Марк показушно трясёт телефоном перед сашиным лицом. Семнашка кокетливо слепит открытым диалогом. Саша знает, что в нём: разглядывает очертания огромного полотнища, которое они обсасывали в чате с пацанами месяц назад. Марк тогда решил поступить по совести, выкатил бывшей сообщение в стандартном формате: «Я очень тебя люблю, дело не в тебе, просто вайбами не сошлись, понимаешь, иногда такое бывает». Страшнее было то, что находилось под ним. Еще несколько полосочек-сообщений, глупый стикер с каким-то совершенно уёбищным мемом, которым Марк обычно спамит в чат, и непросмотренный кружок с до боли знакомым лицом, которое мелькало на всех совместных попойках и на коленях Марка. Саше всегда это казалось не очень правильным. — Бля, да ты серьёзно? В такой день и кинуть меня хочешь? Пиздец, — слегка наиграно, но есть надежда, что Серков сквозь эту интонацию всё-таки прочувствует правдивые нотки. Лёгкую обиду, которая просачивается теплом сквозь пальцы прямо на чужую кожу. Это глупая игра, которая может длиться до бесконечности. Марк так умеет, ноет о своих импульсивных поступках, жалеет, просит от тебя поддержки, а потом всё равно делает, как надо ему. Причём, чаще всего поступает противоположно, оставляя больше возможностей для манёвра. Сейчас он делает то же самое: пялится в экран телефона, постоянно обновляя Телегу и периодически бросая взгляд на сашин профиль. Хочется ещё какой-то реакции. Салахутдинов же старается не проебать поворот или случайно не вмазать их обоих в ближайшую летнюю веранду. Ладонь на чужом бедре уже начинает оставлять мокрые разводы. Неловкость затягивается, но все делают вид, будто так и должно быть. — Чекай, — поворот выходит слишком резким, Марк тычет телефоном практически в лицо — на секунду это ослепляет, и Салахутдинов чудом не прочерчивается боковушкой о чью-то белую Киа Рио. Кровь в секунду закипает до предела, ударяя мелкими пузырьками прямо в голову. Этот скрежет и секундный полёт в невесомости теперь будет сниться Саше ближайшие лет десять. Марк хохочет. Нервно и пьяно, запрокинув голову вниз. Он отлетел практически полностью в Сашу, сжимая крепкой хваткой его напряжённое плечо. Идиот, надо было пристёгиваться. Телефон с открытой личкой светится покоцанным экраном где-то в ногах, и сейчас Саша с радостью разъебал бы его до конца. Руки немеют от адреналина, практически не слушаются. Одна так и покоится на чужом колене, сжимает до посинения венок на ладони и не хочет отпускать. Дыхание не хочет приходить в норму, а лёгкие всё ещё помнят тот момент, когда все атомы застыли в воздухе. — Ты еблан вообще? Я в следующий раз, нахуй, привяжу тебя к тачке, а телефон разобью об твою бошку тупорылую, — Салахутдинов вопит, вновь пытается перекричать басы. Серков только посмеивается ему в плечо, заваливается всем телом на коробку передач, ластится ближе, спуская ладони с плеча чуть ниже. Смех становится просто ненормальным, будто Марк всё ближе к приступу чистого безумия. Хочется записать этот звук на диктофон и использовать как интро для следующего трека и обязательно спиздануть что-то про короля и короля преступного Готэма. Только король сейчас на грани оставить королевство без второго монарха, если тот сейчас же не успокоится. Видимо, надо было держать его крепче. Желательно пригвоздить собственными бёдрами к кожаной обивке и чувствовать каждой косточкой, как щуплое тело извивается под приличным весом. Возможно, хотелось бы ещё запустить ладони под футболку и грубо коснуться мягкой кожи, оставляя на ней синеватые разводы. Марк никогда не был атлетом, да и Саня тоже. Сане всё нравится и так. Единственное, что ему не нравится — чёртова бывшая Серкова, из-за которой они чуть не отлетели на тот свет, даже не продержавшись до солидных двадцати семи. — Бля-я-я-я, это было ахуенно. Бодрит лучше любых стимуляторов, — Марк орёт это прямо в ухо, трётся щекой о короткий ёжик на голове и как-то будто не планирует сдвигаться со своего места, и похуй, что рычаг передач упирается куда-то в задницу. Саша пытается перекинуть его обратно на своё место. Ведёт ладонью выше и чуть смущается, когда под тканью шорт нащупывается кромка боксеров. Сердце стучит как ебанутое, но Салахутдинов делает только хуже, когда пытается ухватиться за тазовую косточку. Ему всё-таки удаётся сжать бок Марка и отпихнуть его на пассажирское. Серков издаёт какое-то странное бульканье и цепляется за открытое окно, чтобы удержать равновесие. Следить за дорогой в таких обстоятельствах — та ещё пытка, но это единственное, что сейчас отдаляет Сашу от микроинсульта. Плывущий взгляд пытается найти хотя бы какое-то укромное место, где можно стопнуться. С нужного маршрута они сбились уже давно, поэтому узкая, длинная улица оказывается совсем кстати. Его они тоже чуть не проебывают, но Салахутдинов собирает последнюю волю и выкручивает онемевшими руками руль, чтобы заехать в какой-то дворик, охраняемый девятиэтажками. Складная крыша кабриолета со скрипом возвращается на место. Саша вдавливает кнопку до побеления подушечек пальцев и старается смотреть только в окно, игнорируя Марка, который уже совсем извёлся без своей мобилки. Ещё чуть-чуть и он начнёт ныть прямо как на той паре, где им дали пизды за раскладывание онлайн-пасьянса. Крыша наконец-то доезжает до лобового стекла, и Салахутдинов просто заваливается на руль, сложив на нём руки. Пытается отдышаться и прикидывает, каких пиздюлей ему вставил батя, если бы тот снова покоцал машину. Марк рядом совсем заёбывается и теперь пытается перегнуться к заднему сидению, чтобы добраться до сумки и, очевидно, помятой пачки сигарет. Саша слышит, как чиркает зажигалка и Серков специально мерзко громко затягивается, причмокивая на выдохе. Это раздражает до мурашек. Как и слишком лёгкое отношение Марка к жизни: Бог сбережёт, но Салахутдинов уверен — ангельская квота скоро закончится. У Серкова всё просто. Захотел — вернулся к бывшей, захотел — на похуй завалил все экзамены, захотел — закинул в Сашу двусмысленное нытьё о том, что никто, кроме братика, его больше не понимает. Ещё бы хуй на оценку скинул. — Бля, брат, так и не скажешь, что отец тебе права купил. Манёврен… Фраза обрывается на полуслове, уходя в низкое шипение, потому что затёкший кулак оказывается быстрее. Саша мажет точно в нос, чувствуя как мягкий хрящ идеально попадает в ямки между костяшками. Копна выжженого вместе с пустой черепной коробкой отлетает на изголовье кресла. Марк даже не в состоянии высказать что-то, он глухо вопит и хватается за нос. Септуму, кажется, приходит пизда — Саша и так давно предлагал его переколоть, а тут и повод наконец нашёлся. Первые струйки крови постепенно достигают подбородка. Марк пытается зажать нос как можно крепче, но собственная горячая кровь на пальцах заставляет растеряться. Марк не может выдавить из себя только сиплый стон и только сильнее марает и без того грязную рубашку. Голова слегка кружится и заполняется болью. Это невероятно злит, поэтому Серков хватается за последние силы в себе и наконец-то решается разжать кровящий нос, чтобы с размаху вцепиться в Сашину футболку. Она скрипит под пальцами и больно впивается в шею. Салахутдинова резко тянут вперёд. Кое-кто даже умудряется пнуть его в бедро, чтобы затем резко вмазать ответкой по высокой скуле. Марк выкручивается в просто невероятную позу — практические обвивает чужую талию ногами и пытается зажать Сашу в удушающий в сгибе локтя. Но так. Не со всей дури, оставляя место для манёвра. — Уебан мелкий, — они и раньше пиздились, но этот раз как-то переходит все границы. Салахутдинов уже хрипит, — Че ты выебываешься — сам всё начал. — Нахуя ты прописал мне? — давит прямо на кадык и пытается перетянуть Сашу на пассажирское сидение. Хватка чуть ослабевает, но насупленная морда в крови никуда не исчезает, — Словами говорить разучился, придурок?! — А с тобой словами бесполезно, — как мило, на этой фразе Марк совсем перестаёт давить на горло, чувствует что-то неладное и осознает их в очень странной позе: он вывешивается головой из окна, а Саша лежит на нём, всё ещё зажатый в удушающие «объятия», — Намёки ты не понимаешь, а все действия для тебя нихуя не значат. Так вот оно что. — Блять, ты про тиктоки свои пидорские что ли? — теперь под дурака не закосишь, от этого неприятнее, чем от разбитого носа и страшнее он потенциальной смерти в ДТП. Руки на чужой шее слабеют сами собой, а Салахутдинов перестает брыкаться, наконец-то впитывая долгожданный кислород, — Ты из-за этого мне вмазать решил? — Блять, я вообще имел в виду, что мы чуть не сдохли из-за тебя. Но раз уж ты об этом заговорил, то иди нахуй, Марк, — Саша пытается встать с обмякшего тела, но в такой позе это проблематично, одна рука Серкова всё ещё мёртвым грузом лежит у него на груди, а вторая случайно оказывается чуть ниже живота. Предательское тепло растекается где-то под поясом джинс, и это пиздецки не вовремя. С Марком в целом всё не вовремя, и так постоянно. — Ну пиздец блять. Нет нахуй написать мне, попросить встретиться или, хз, голубя почтового послать, но ты блять выбрал тиктоки с надписью «отсоси мне». Я заебался ждать, Саш. Со своей головой разберись сначала, в чём нахуй проблема, — в итоге Серков сам буквально выпихивает Сашу на соседнее сидение, забывает про свой разбитый нос и решает наступать. Салахутдинов вновь сидит к нему вполоборота, голубые глаза становятся ещё светлее на фоне покрасневших белков, а пальцы нервно пытаются затереть пятнышко крови на футболке. То ещё зрелище, возможно, одно из самых любимых: Александр Салахутдинов, который пытается прокрутить шестеренки в своём воспалённом мозгу. В треках мы дохуя поэты, а на деле несчастные ссыкуны. — В смысле «ждать»? — ну, наконец-то. Марк подождёт ещё пару минут, чтобы мысль полностью прогрузилась. Открывает бардачок и, к сожалению, не находит там салфетки. Хлещет уже не так сильно, но рубашка уже только не выкид, — Чё это за приколы с Ритой? — Я состарюсь такими темпами, Саш. Если ты думаешь, что ты мастер подкатов, то вспомни, когда у тебя были последние отношения и чем они заканчивались. А там всё было негусто. Последняя девчонка убежала от Сани ещё на первом курсе, выкатив в своём канале разъебное сообщение на тему того, какими тёмными ебланами могут быть люди. Ну, переборщил немного с загадочностью и нишевыми подкатами, с кем ни бывает. С Александром вот постоянно, например. Марк думал, что нарушит эту традицию. Изведёт Салахутдинова до психоза и наконец-то заставит его окончательно примириться со своими чувствами и сделать первый шаг. Но дождался в итоге только разбитого ебала. — Ты так и не ответил, чё там с Ритой, — Саша не унимается, наконец-то разворачивается к Серкову и поджимает губы. Внутри всё снова постепенно пропитывается жаром, который пятнами расходится по лицу, которое побелело от пережитого стресса. — Да ты еблан блять? Не в этом сейчас дело, — ладонь снова зажимает разбитый нос, а язык проходится по солоноватой жидкости, которая уже заливается в рот. Хочется сплюнуть прямо под ноги, но есть риск, что за это пропишут ещё раз. Серков сдерживается из последних сил, чтобы не подгадить в качестве моральной компенсации, — Никто к ней не собирается. Я расстался с ней из-за тебя. Бам! Саше кажется, что он оглох. Мир вокруг него просто застыл в какой-то временной петле, птички запели чуть громче, а трава стала ещё ароматнее. Кровь отливает от башки полностью, а сердце уже не может гонять кровь по венам, перестукиваясь через раз. Не пиздежь ли это? Первая мысль. Но вроде бы, нет. Марк даже не дёргается, всё ещё зажмурившись сжимает нос и причитает что-то про «ёбанный септум», выжидая, когда в сашином мозгу наконец прогрузится винда или появится гениальная идея для нового тиктока. Что-то типа: «не ты первый, не ты последний», «пошёл нахуй», «отсоси». И куча другого красноречивого дерьма, которая стоит больше тысячи слов. А может больше и не будет глупых видосов, будут только грустные строчки в треках, значение которых больше не получится игнорировать, изводя чужую несчастную душу. — Клянись нахуй. Салахутдинов влетает своим лицом в чужое. Кто же знал, что губы могут бить больнее кулака. Саша сразу же хватается обеими ладонями за скулы Марка, убирает его руки подальше и прицеливается в верхнюю губу. Прижимается совсем нелепо и практически не двигается, чувствуя солоноватый привкус металла. Чувствует, как под пальцами ебануто бьётся пульс, и грубо ведёт языком по кровавым разводам, чувствуя, как они размокают от его же слюны. Марка от этого действия слегка потряхивает — он сдвигается чуть назад по креслу и распахивает от неожиданности рот, совершенно случайно впуская в него сашин язык. Салахутдинов проникает глубже, широко мажет по нижней и обратно возвращается к верхней, чтобы вновь жёстко ворваться в рот Серкова и столкнуться с мягкой шершавой поверхностью. Дышать через нос просто невозможно, поэтому они оба примиряются с недостатком кислорода, чувствуя, как он заканчивается всё быстрее. Остановиться не получается: Саша вылизывает губы Марка, смывает с них кровь, будто это как-то исправит ситуацию. Оставляет мелкие поцелуи и позволяет Серкову наконец-то сделать что-то в ответ. Так на его щеке появляется размашистый красный отпечаток ладони, которая пытается соединить их обоих ещё сильнее. Салахутдинов практически оказывается сверху и наконец-то разрывает поцелуй. Внутри что-то неприятно-приятно шевелится. Мозг снова заполняется невесомыми пузырьками, а плечо Марка сейчас оказывается самым удобным местом на Земле. От него пахнет чем-то сладким, скорее всего тем разбодяженным джином. — Какой же ты ебланище, — Серков треплет его по короткому ёжику, прочерчивая короткими ногтями по затылку. Приходится сдержать позорный стон и зажмурить глаза. В защиту он обвивает маркову талию руками и предупреждающе цепляется за бока. — Иди нахуй. — Удали свой ебливый тикток, я тебя умоляю.