Порочный

Дождь.

Дождь начался внезапно, как начинается всё плохое в моей жизни. ‎ ‎Я не помню, как оказался на улице. В ушах отдает хлопок входной двери, за которой остался он. Лори — мой старший брат-близнец. ‎Мой… кто? Возлюбленный? Мучитель? Бог? Я так и не подобрал слова. За годы я перебрал все варианты и ни на одном не смог остановиться. Возможно, потому что никакое слово не вмещает в себя того, кем он является для меня на самом деле, а может, потому что я боюсь назвать вещи своими именами. ‎ ‎Я иду, прихрамывая. Правое бедро ноет тупой болью отдавая в колено при каждом шаге. Под мокрой тканью брюк уже наливается синяк — я ни с чем не спутаю это ощущение. ‎ ‎Он швырнул меня на журнальный столик: стеклянная столешница выдержала, а вот бедро нет. Раздался глухой звук удара тела о поверхность, а затем послышался его смешок где-то над ухом. Он всегда смеётся, когда видит, что мне больно. Говорит, я слишком драматизирую, и что, если бы я не был таким, цитирую: "невыносимо-прекрасным и одновременно жалким", — ему бы не приходилось меня наказывать. ‎ ‎Я запомнил эту фразу надолго. Моя память в принципе состоит только из его слов. Если раскладывать их на буквы, долго думать и анализировать, они почти перестают быть ударами. По крайней мере, я заметил это относительно недавно. ‎ ‎Разбитая губа саднит. Солёная жидкость скапливается в уголке рта, стекает по подбородку. Я слизываю её, захватывая дождевые капли. Тёплая кровь и ледяная вода — каков контраст. ‎ ‎Я продолжаю путь, не разбирая дороги. Улицы пусты: два часа ночи, город спит. Фонари отражаются в лужах, дробясь жёлтыми пятнами. ‎Наш район — окраина. Ночью здесь тихо, только собаки иногда перелаиваются через заборы. Я прохожу мимо детской площадки с покосившимися качелями. Одна из них скрипит на ветру, как будто на ней качается невидимый ребёнок. Я останавливаюсь на минуту. В детстве у нас с Лори были такие же качели во дворе. Он раскачивал меня, а я визжал от восторга. Тогда всё было совсем по-другому. ‎ ‎Я встряхиваю головой и двигаюсь дальше, дохожу до пешеходного моста через овраг. Днём здесь толпы, а вот ночью — никого. Только я и мокрые перила. ‎ ‎Я смотрю вниз. Речушка вздулась, шумит громче обычного, камней на дне почти не видно. Мы с Лори в детстве лазили по этому оврагу, искали сокровища в виде битых бутылок или ржавых гвоздей. Однажды я порезал ногу осколком, и Лори тащил меня на спине до самого дома. Я помню его напряжённые мыщцы и ладони, сжимающие мои бёдра. ‎ ‎Дождь стихает, вода течёт по лицу, но холода я не чувствую. Я вообще мало, что чувствую в последнее время. Это странное состояние, похожее на апатию, но смешанное с абсолютным спокойствием. Как будто я уже умер, а то, что стоит на мосту — просто тело, которое ещё не поняло своего положения. ‎ ‎Я много думаю о душе. Особенно после того, как он засыпает, отвернувшись к стене, а я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает нечто тёплое и липкое. На потолке трещина, похожая на русло пересохшей реки. Я изучил её за эти месяцы до миллиметра. Она начинается от люстры и уходит в угол, где прошлым летом было жёлтое пятно от протечки: соседи сверху залили нас. Лори орал, стучал им в дверь, а я стоял рядом и думал: вот сейчас он выплеснет свою ярость на них, и мне достанется меньше. Не досталось — он вернулся злой и сорвался на мне. Пятно потом закрасили, а трещина осталась. ‎ ‎Обычно я лежу и думаю: где я сейчас? Тело здесь, на смятых простынях. А душа? Иногда мне кажется, что она парит где-то над кроватью, наблюдая за двумя братьями. Я почти убеждаю себя, что это происходит не со мной. Что это просто два человека — что-то, что не имеет ко мне отношения. Но потом он поворачивается во сне и кладёт руку мне на грудь. Прижимает, фиксирует, как бабочку булавкой, и я возвращаюсь в тело. ‎ ‎Я часто спрашиваю: почему? Почему я? Почему он? Почему всё сложилось так, а не иначе? Самый бесполезный вопрос во Вселенной, но я задаю его снова и снова, как будто должен быть какой-то высший замысел, потому что если у происходящего нет смысла, если это просто хаос и жестокость ради жестокости, мой мозг не выдержит. Поэтому я убеждаю себя, что должен страдать во имя чего-то большего и когда-нибудь всё это окупится. ‎ ‎Но я не Иов. Не праведник, на которого обрушились несчастья по воле Бога, проверяющего веру. Я самый обычный парень на этом ебанном мосту в два часа ночи, с разбитой губой и синяками по всему телу. У меня нет веры. У меня есть только Лори. ‎ ‎В этом-то и весь ужас: я люблю его. ‎ ‎Он — часть меня. Мы делили одно чрево на двоих, одну комнату, одну жизнь. У нас одна ДНК, одни черты лица, один цвет волос. В школе нас дразнили апельсинчиками из-за рыжих шевелюр, и Лори бил обидчиков, а я стоял в стороне и смотрел. Он всегда решал, кого бить, а кого миловать. Я, в свою очередь, только наблюдал, выполнял и принимал. ‎ ‎Когда я смотрю в зеркало, то вижу его. Те же скулы, тот же разрез глаз, тот же шрам на подбородке. Мы упали с велосипеда в семь лет, пока ехали вдвоём домой. Он крутил педали, я сидел на раме. Упали мы одновременно, когда Лори затормозил слишком резко, и одинаково разбили подбородки. Иногда кажется, что во мне не осталось ничего индивидуального. ‎ ‎Всё началось в родительском доме. Я не помню точную дату, зато помню ощущение, как смутная тревога, которую я гнал прочь. Сначала взгляды, которые я ловил на себе, когда переодевался или выходил из душа. Я думал, что мне чудится. Потом прикосновения. Например, пальцы, невзначай коснувшиеся моего бедра под столом. Я отдёргивал ногу, а он улыбался, как будто ничего не было. И я действительно убеждал себя в том, что всё нормально. ‎ ‎С каждым днём прикосновения становились смелее. Его руки оказывались там, где не должны были оказываться, губы — там, где не должны были быть. Поцелуй в щёку на ночь, сползший к уголку губ, а потом и сразу к ним. Я замер, а он отстранился, улыбнулся и сказал: "Ты чего? Это же просто поцелуй. Все братья так делают". ‎ ‎Братья так не делают. Я знал это, но молчал. Если бы я признался себе в этом хоть на секунду, я бы не прожил и недели. Легче притворяться, что всё в порядке, врать, пока не дойдёшь до предела, за которым уже невозможно сохранять рассудок. ‎ ‎Через несколько месяцев я проснулся ночью от его рук. Они блуждали по моему телу, а я лежал, притворяясь спящим, боясь пошевелиться, боясь, что проснутся родители. Что они войдут, увидят и обвинят меня. Я был убежден, что в таких историях всегда обвиняют жертву. ‎ ‎Пока я бездействовал, он даже не думал останавливаться. ‎ ‎Первый раз случился, когда я вернулся с дополнительных особенно разбитый. Я был уязвим, и Лори почувствовал это, как зверь чувствует запах крови. Подошёл, обнял, зашептал что-то утешительное: "Тише, тише, всё хорошо, я с тобой" . Руки гладили спину, плечи, спускались ниже. ‎ ‎А потом произошло это. ‎ ‎Я не сопротивлялся, у меня даже не было сил на это. Лежал и смотрел в потолок, слёзы текли в уши, затекали куда-то глубоко, и казалось, что я тону изнутри. Он слизывал их, шептал: "Ты мой, Ларри. Ты всегда был моим. Мы созданы друг для друга, понимаешь?" ‎ ‎Эта фраза стала моим проклятием. "Мы созданы друг для друга". Он повторял её снова и снова, каждый раз, когда брал то, что хотел. Он вдалбливал её в меня, как гвоздь в крышку гроба, пока она не стала единственным объяснением, придающим моим страданиям хоть какой-то смысл. ‎ ‎А во что ещё мне оставалось верить? Если это не любовь, если это не какая-то извращённая, но всё же связь, тогда что? ‎Мне где-то попадалась фраза, не помню, чья, кажется, из какой-то восточной мудрости, которую я пролистывал в интернете бессонной ночью. Про то, что страдание рождается снова и снова, пока жив его корень. Я подумал: а что, если мой корень — это он? Или, может быть, я сам? Кто жертва, а кто палач? И существует ли вообще разница, если мы — одно целое? С той поры я запутался полностью. ‎ ‎Мы переехали в нашу нынешнюю квартиру после совершеннолетия. Родители помогли с первым взносом. Они были рады, что близнецы такие дружные, что хотят жить вместе. Мама плакала от умиления, папа жал руку, говорил что-то про ответственность и мужскую самостоятельность. Я стоял и улыбался. Лори обнимал меня за плечи. ‎ ‎Я думал, что-то изменится. Глупец. ‎ ‎Стало хуже. Никаких родителей за стенкой, никаких свидетелей — только я, он и наша извращённая версия семьи. Театр двух актёров. ‎ ‎Я помню каждую ночь. Двести одна после переезда. Они сливаются в один бесконечный марафон унижения: его горячее дыхание, его руки, его голос, его вес, вдавливающий меня в матрас. Я помню запах — смесь пота, спермы и ещё чего-то, похожего на страх. Страх, как я узнал, имеет запах: такой кислый, резкий, от которого не отмоешься, сколько не три мочалкой. ‎ ‎Сегодня я получил удар за то, что слишком тихо дышал. Нет, честно, он сказал, что моё дыхание его раздражает. "Ты дышишь как дохлая рыба, Ларри, я тебя почти не слышу". И пообещал заставить меня дышать по-другому. ‎Схватил за горло и сжимал ровно до той грани, когда перед глазами плывут круги, а лёгкие горят огнём. Он знает ее до миллиметра. Порой мне кажется, что он тренировался на моём же теле, год за годом, изучая, где проходит черта, за которой я потеряю сознание. И ни разу не перешёл её. Потому что мёртвое тело не может дышать так, как ему нравится. ‎ ‎Я захрипел, забился в его руках. Он наклонился к самому уху и прошептал, обжигая дыханием: "Вот так… сука, да! Дыши так, Ларри. Слышишь? Вот такой звук мне нравится…" ‎ ‎Я кончил через несколько минут. Тело предало меня, как предавало уже десятки раз до этого. Гребанный механизм, работающий независимо от моего сознания. Физиология, которую он принимал за доказательство любви." Видишь, тебе же нравится, ты же кончаешь," — говорил он потом, гладя меня по голове. Я не спорил. ‎ ‎Я стою на мосту и гляжу вниз, на мокрые камни. Один шаг — и всё закончится. Больше никакого Лори, никаких ночей, полных стыда и отвращения к себе. ‎ ‎Я представил это движение очень подробно: перекинуть ногу через перила, оттолкнуться, полететь. Удар будет сильным — высота метров десять. Может, сломаю позвоночник и умру мгновенно. Может, просто разобью голову о камни. А может, останусь живым, но искалеченным, и тогда Лори придётся ухаживать за мной до конца жизни. Эта мысль показалась почти забавной: я, беспомощный, парализованный, полностью зависящий от него. ‎ ‎И всё же я не мог. ‎ ‎Не потому, что сильный. Наоборот, чересчур слабый. Меня остановила мысль: кто будет готовить ему завтрак по утрам? Кофе, две ложки сахара, без молока. Яичница, чтобы желток был жидким, иначе он морщится и отодвигает тарелку. Кто будет молча сносить всё, что он вытворяет, и всё равно оставаться рядом? Кто будет тем телом, которое можно использовать, той грушей, которую можно бить, тем единственным человеком, который никогда не уйдёт? ‎ ‎Никто. Только я. ‎ ‎Где-то глубоко, под слоями боли и смирения, я всё ещё его младший брат. Тот самый, с кем он бегал по лужам в далёком детстве, когда дождь был просто водой с неба, а не символом слёз и очищения. Тот самый, кто доверял ему безоговорочно, смотрел снизу вверх и чувствовал себя в безопасности. Я всё ещё он, спрятанный, но живой. И это держит меня на мосту. Не страх смерти, не инстинкт самосохранения, а вот это: память о брате, которого я любил до того, как всё сломалось. ‎ ‎Тучи начали расходиться, в просвете мелькнула звезда. Может, это и есть Бог? А может, просто сгусток газа, сгорающий в миллионах световых лет отсюда. Я без понятия. Я вообще мало что знаю наверняка, кроме того, что я люблю его и что эта любовь меня убивает. ‎ ‎Я загадываю желание, чтобы завтра Лори был в хорошем настроении. Потому что когда у него хорошее настроение, он меня не бьёт. Он обнимает, целует в макушку и называет своим рыжим солнышком. В такие дни мы почти как нормальные братья. ‎ ‎Ради этого я и живу. От одного хорошего дня до другого, и так по кругу. Понедельник — синяки. Вторник — хорошее настроение, блины на завтрак. Среда — удушье. Четверг — тихий вечер. Пятница — он снова срывается. Суббота — нежность. Воскресенье — неизвестность. Я научился ценить хорошие дни так, как не ценят их обычные люди, став жить от передышки до передышки, как человек, выныривающий из воды ровно настолько, чтобы сделать вдох перед следующим погружением. ‎ ‎Я отталкиваюсь от перил. Пора домой. ‎ ‎Мокрая одежда липнет к телу, кеды хлюпают. Я хромаю по пустым улицам, считаю фонари и сбиваюсь. ‎ ‎В подъезде пахнет сыростью, наверное. Я как-то плохо стал различать запахи. Поднимаюсь в темноте, на ощупь нахожу дверь. Ключи, замочная скважина, мерзкий скрип несмазанных петель. Лори говорил сто раз смазать, но у меня вечно не доходят руки. Не хочется этим заниматься, так что я откладываю это дело на завтра каждый день. ‎ ‎В прихожей горит свет. Он стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Домашние штаны, волосы растрёпаны. Лицо недовольное. Сонное и злое одновременно. Я слишком хорошо знаю это выражение: обычно оно предвещает самое страшное. ‎ ‎— Где. Ты. Был. ‎ ‎Тихий голос пугает меня больше, чем крик. Это значит, что ярость сконцентрирована до предела. ‎ ‎Я открываю рот. Закрываю. А что я вообще могу сказать? "Я гулял под дождём, потому что ты меня избил и изнасиловал, и мне нужно было подышать воздухом" ? Прямо вижу, как он обрадуется, услышав такое объяснение. ‎ ‎Лори делает шаг вперёд. Ещё несколько, пока не подходит вплотную. Я сжимаюсь, ожидая удара. ‎ ‎Но он поднимает руку и касается моего лица, проводит пальцем по разбитой губе. ‎ ‎— Ты опять себя покалечил, — говорит Лори с укоризной, как будто я сам надругался над собой. Как будто я разбил себе губу, швырнул себя на журнальный столик, схватил себя за горло. Как будто все синяки на моём теле — моих рук дело. И самое страшное — я почти верю. ‎ ‎Он притягивает меня к себе и обнимает. Рёбра ноют, синяки напоминают о себе, но я молчу, позволив ему прижимать меня к себе. Даже поддаюсь чуть вперёд, вжимаясь лицом в его плечо. ‎ ‎Слёзы наворачиваются сами, я даже не понимаю, почему плачу. Наверное, от безысходности. Или от понимания, что этот цикл насилия, раскаяния, фальшивой нежности и снова насилия никогда не кончится. Я буду уходить и возвращаться, а он — бить и жалеть. Мы привязаны друг к другу до самой смерти, и какая именно смерть разорвёт этот круг первой, я не знаю. ‎ ‎— Прости, — шепчу я, не узнавая собственный голос. — Мне просто нужно было проветриться. ‎ ‎— В следующий раз разбуди меня, — он отстраняется и смотрит на меня с какой-то больной, собственнической любовью. — Я не хочу, чтобы ты бродил один по ночам. Это опасно. ‎ ‎Он беспокоится о моей безопасности. ‎ ‎Я слабо улыбаюсь. ‎Брат отводит меня в ванную, усаживает на край, как ребёнка. Он достает аптечку с полки над стиральной машиной, открывает, находит перекись и ватные диски. Мочит диск, прижимает к моей губе — щиплет. Я не дёргаюсь. ‎ ‎Он обрабатывает ранку, я смотрю на его склонённую голову. Он красив. Мой брат красив. Мой брат любит меня. Это самое страшное. ‎ ‎— Всё, — говорит он. — Теперь спать. Завтра на работу, у меня совещание в девять, не хочу проспать. ‎ ‎— Я разбужу, — шепчу я. — В семь тридцать, как обычно. ‎ ‎— И не забудь погладить мою голубую рубашку. ‎ ‎— Хорошо. Я поглажу утром. ‎ ‎Мы говорим о таких повседневных вещах, как будто несколько часов назад он не насиловал меня на журнальном столике, а я не стоял на мосту, думая о самоубийстве. ‎ ‎Оба идём в спальню. Одна кровать на двоих, так было всегда, сколько я себя помню. Лори ложится первым, хлопает ладонью по простыне рядом с собой. Я слушаюсь. Он тут же обнимает меня со спины, наваливаясь всем телом. ‎ ‎— Я люблю тебя, Ларри, — шепчет он в темноту. ‎ ‎— Я тоже тебя люблю, Лори, — отвечаю я без раздумий и не могу разобрать: вру я или говорю правду.