Песнь баньши

Тишина в букинистической лавке "Эриния" была особого сорта — не пустая, а наполненная. Словно тысячи книг, расставленных по стеллажам от пола до потолка, дышали в унисон, и каждый выдох был шёпотом чьей-то забытой истории. Барбара любила эту тишину. Она была единственным местом в мире, где её собственные мысли не звучали слишком громко. За окном, выходящим на узкую улочку Брайтона, моросил ноябрьский дождь. Жёлтый свет фонаря дрожал на мокром асфальте, и если долго смотреть, начинало казаться, что фонарь тоже дрожит — то ли от холода, то ли от старости. Барбара провела пальцем по корешкам книг на полке "Мифология и фольклор. Британские острова". Пыль почти не скапливалась — мать приучила её протирать книги каждую неделю, даже те, которые никто не покупал годами. "Книги помнят прикосновения, — говорила Елена. — Лучше пусть помнят заботу, чем равнодушие". В свои восемнадцать Барбара знала о книгах больше, чем о людях. Люди были непредсказуемы, требовали ответов, на которые у неё не находилось слов, смотрели с ожиданием или подозрением. Книги — никогда. Книги просто были. И они никогда не лгали. Она взглянула на часы — старые настенные, с маятником, который мать заводила каждое воскресенье. Почти полночь. Елена ушла ещё в восемь, сказав что-то неопределённое о "встрече с поставщиком", и до сих пор не вернулась. Барбара не волновалась — точнее, давно научилась загонять волнение глубоко внутрь, туда же, куда она прятала вопросы, на которые мать никогда не отвечала. Колокольчик над входной дверью звякнул. Барбара обернулась, ожидая увидеть мать, но на пороге стоял мужчина. Высокий, в тёмном пальто, с которого стекали капли дождя. Лицо наполовину скрыто тенью от капюшона, но видна была бледная кожа и тонкая линия губ, изогнутая в вежливой полуулыбке. — Мы закрыты, — сказала Барбара, и её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала. — Я ненадолго, — ответил мужчина. Голос был приятный, но какой-то... слишком ровный. Как радиодиктор, который читает текст, не вдумываясь в смысл. — Мне нужно забрать заказ. Елена должна была оставить для меня книгу. Барбара нахмурилась. Мать не говорила ни о каком заказе. Но такое случалось и раньше — клиенты, которые приходили не за книгами с витрины, а за чем-то, что Елена хранила в задней комнате. В той самой, куда Барбаре заходить не разрешалось. — Я не знаю о заказе, — сказала она. — Приходите завтра, когда мать будет на месте. Мужчина не двинулся с места. Его улыбка стала чуть шире — ровно настолько, чтобы перестать быть вежливой. — Заказ срочный. Елена сказала, что книга будет ждать меня сегодня. В полночь. Посмотрите в задней комнате, будьте добры. Барбара почувствовала, как внутри что-то сжалось — не страх, но его предвестник. Тот самый холодок вдоль позвоночника, который она научилась распознавать задолго до того, как поняла его природу. — Я не вхожу в заднюю комнату, — сказала она твёрже. — Приходите завтра. Мужчина наклонил голову, словно разглядывал её с особым интересом. — Вы очень похожи на мать, — произнёс он задумчиво. — Но глаза другие. У Елены глаза тёплые. А у вас... — он сделал паузу, подбирая слово, — серебряные. Как у человека, который видел то, чего не должен был видеть. Воздух в лавке стал гуще. Или Барбаре показалось. Она моргнула — и на долю секунды увидела не мужчину, а что-то другое. Контур, сотканный из теней, который наслаивался на его фигуру, как двойная экспозиция на старой плёнке. Тень шевелилась, тянулась к ней, и в этой тени было больше жизни, чем в самом человеке. Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Барбара зажмурилась на секунду, и когда открыла глаза — перед ней снова стоял обычный человек в мокром пальто. Обычный. Совершенно обычный. — До свидания, — сказала она и демонстративно взялась за ключ от входной двери. — Мы закрыты. Мужчина не стал спорить. Он отступил на шаг, всё так же улыбаясь, и приподнял капюшон в прощальном жесте. — Передайте матери, что я зайду завтра, — сказал он. — И скажите ей... — он помедлил, и на этот раз его голос прозвучал иначе: тише, интимнее, словно он делился секретом. — Скажите, что время пришло. Она поймёт. Дверь закрылась. Колокольчик звякнул ещё раз и затих. Барбара осталась одна в тишине, которая внезапно перестала быть уютной. Она заперла дверь, хотя знала, что это бессмысленно — если мать вернётся, у неё есть свой ключ. Но ей нужно было что-то сделать руками, занять их, пока мысли метались, как вспуганные птицы. Время пришло. Елена поймёт. Что за книга? Почему в полночь? И что это была за тень? Барбара подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, где была их квартира, но остановилась у двери в заднюю комнату. Дверь выглядела обычно: деревянная, старая, краска облупилась по краям. Но всегда была заперта. Барбара проверяла много раз — в детстве из любопытства, позже из упрямства. Замок был старинный, с замочной скважиной в форме спирали, и обычный ключ к нему не подходил. Сейчас дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть — узкая полоска темноты, тонкая, как лезвие ножа. Но достаточно, чтобы Барбара замерла на месте, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Елена никогда не оставляла эту дверь открытой. Никогда. — Мам? — позвала Барбара, уже зная, что ответа не будет. Тишина. Она должна была подождать мать. Должна была запереть лавку, подняться в квартиру, заварить чай и сделать вид, что ничего не произошло. Это было бы разумно. Правильно. Безопасно. Но разум и Барбара редко находили общий язык. Она толкнула дверь. В задней комнате пахло иначе, чем в лавке. Не пылью и старой бумагой, а чем-то острым, электрическим — как воздух перед грозой. И ещё — сушёными травами. Шалфей, можжевельник и что-то третье, чему Барбара не знала названия. Комната была маленькой, без окон. Единственный источник света — лампа на столе, горящая ровным, неестественно белым пламенем. Не свеча, не масляная лампа — что-то, чего Барбара раньше не видела. Свет не дрожал, не колебался, словно был нарисован на воздухе. На столе лежала книга. Огромная, в потёртом переплёте из тёмной кожи, с металлическими застёжками, покрытыми патиной. Рядом — стопка исписанных листов, перо и чернильница. И ещё — шкатулка. Та самая, которую Барбара нашла три года назад в вещах матери. Тогда Елена побледнела и убрала её. Теперь шкатулка стояла открытой. Внутри, на тёмном бархате, лежал кулон — серебряная спираль на цепочке. Простая, без камней и узоров, но от неё исходило то самое тепло, которое Барбара чувствовала тогда, в шестнадцать. Тепло, похожее на прикосновение. Она протянула руку и коснулась спирали. Мир взорвался. Это не было похоже на её обычные "припадки". Те всегда приходили волнами — короткие, рваные образы, вспышки, которые гасли прежде, чем она успевала их осмыслить. Сейчас она падала. Нет — летела. Сквозь время, сквозь слои реальности, которые наслаивались друг на друга, как страницы книги. Она видела: Лавку "Эриния", но другую — моложе, светлее, с новыми стеллажами. За прилавком стоит Елена, только молодая, совсем юная, с распущенными волосами и глазами, в которых ещё нет этой вечной тревоги. Она держит на руках младенца — Барбару? — и улыбается. Тот же мужчина в тёмном пальто, но без капюшона — лицо бледное, красивое, нечеловечески правильное. Он протягивает Елене книгу — ту самую, что сейчас лежит на столе. "Сохрани её. Она понадобится ей, когда придёт время. Ты знаешь, что время придёт". Башня в тумане. Высокая, величественная, увенчанная каменным грифоном. Вокруг — горы, острые, как зубы дракона. И голос, произносящий одно слово: "Этерион". Лица. Десятки лиц, мелькающих слишком быстро, чтобы их запомнить. Но некоторые задерживаются: девушка с пепельно-розовыми волосами, которая смеётся, запрокинув голову. Юноша с тёмными волосами и синими глазами — холодными, как лёд, но в глубине которых горит что-то, похожее на боль. Сгорбленная фигура в капюшоне, из-под которого блестят обсидиановые глаза. И кровь — много крови, растекающейся по каменному полу. Барбара услышала крик — и только через секунду поняла, что кричит она сама. Спираль обжигала ладонь. Она попыталась отдёрнуть руку, но пальцы словно приросли к металлу. Видения захлёстывали, душили, и где-то на грани сознания она услышала ещё один звук — далёкий, протяжный плач. Песнь. Словно тысяча голосов пела одну ноту, и эта нота была — скорбь. А потом всё прекратилось. Барбара лежала на полу задней комнаты, глядя в потолок. Лампа всё так же горела ровным светом. Спираль выпала из её руки и лежала рядом, на полпути к столу. Ладонь саднило — на коже остался красный след, словно от ожога. Голова раскалывалась. Во рту был металлический привкус. Но хуже всего было другое: она помнила всё. Каждое видение, каждое лицо, каждое слово. Они отпечатались в памяти, как выжженные клеймом. Башня в тумане. Этерион. Девушка с розовыми волосами. Юноша с синими глазами. Кровь на каменном полу. Она села, преодолевая головокружение, и услышала шаги. Быстрые, почти бегущие. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Елена — бледная, растрёпанная, с выражением лица, которого Барбара никогда не видела у матери. Это был страх. — Ты вошла, — выдохнула Елена. Это не был вопрос. — Ты коснулась кулона. Барбара кивнула. Говорить пока не получалось. Елена опустилась на пол рядом с дочерью, взяла её лицо в ладони и долго всматривалась в глаза — так, словно искала там что-то. И, судя по тому, как дрогнули её губы, — нашла. — Я надеялась, что у нас будет больше времени, — прошептала она. — Мам, — голос Барбары прозвучал хрипло. — Что происходит? Что это за книга? Кто этот человек? И что за... — она запнулась, не зная, как назвать то, что с ней случилось. — Что я такое? Елена закрыла глаза. Когда она их открыла, в них стояли слёзы — но и что-то ещё. Облегчение. Словно она ждала этого вопроса много лет и боялась его одновременно. — Ты не больна, Барбара, — сказала она тихо. — То, что с тобой происходит — это не сумасшествие. Это дар. Дар нашего рода. Ты — баньши. Слово упало в тишину, как камень в воду, и круги от него расходились, расходились, пока не заполнили всю комнату. Баньши. Барбара знала это слово. Из книг, которые она читала в детстве. Из легенд, которые рассказывала мать перед сном. Вестница смерти. Та, чей плач предупреждает о гибели. Она всегда думала, что это просто сказки. — Баньши не существует, — сказала она, но её голос прозвучал неуверенно. Потому что она только что видела невозможное. И помнила его. — Существует, — ответила Елена. — Мы существуем. И есть другие. Много других, о ком люди думают, что это мифы. Они живут среди вас, прячутся, ждут. И есть место, где их учат жить в мире с людьми. Академия. Она называется Этерион. Этерион. Слово из видения. Башня в тумане. — Ты должна поехать туда, Барбара, — продолжала Елена. — Там ты узнаешь правду. О себе. Обо мне. О своём отце. Там ты научишься контролировать дар, который сейчас разрывает тебя на части. — Я никуда не поеду, — отрезала Барбара и тут же поняла, что врёт. Потому что где-то глубоко внутри, на том уровне, где живут инстинкты и предчувствия, она уже знала: всё, что она видела сегодня, — не случайность. Это приглашение. Елена словно не услышала её слов. Она подняла с пола серебряную спираль и вложила дочери в ладонь — на этот раз бережно, не позволяя ей обжечься. — Это принадлежало твоему отцу, — сказала она. — Он тоже был баньши. Редчайший случай — мужчина с этим даром. Такие рождаются раз в поколение. За ним охотились, Барбара. И за тобой будут охотиться, если ты не научишься защищаться. Этерион — единственное безопасное место для тебя сейчас. Единственное. Барбара смотрела на спираль. Теперь, когда она не прикасалась к ней напрямую, металл казался просто украшением — холодным, тяжёлым, старым. Но она помнила жар. И голоса. — Человек, который приходил сегодня, — сказала она. — Он сказал, что время пришло. Кто он? Елена побледнела ещё сильнее. — Он был здесь? В лавке? — Да. Сказал, что ты оставила для него книгу. В задней комнате. Мать резко поднялась, подошла к столу и открыла книгу в тёмном переплёте. Быстро пролистала страницы — Барбара заметила, что они исписаны от руки странными символами, похожими на руны. Елена нашла нужную страницу и замерла. — Этой страницы не должно быть здесь, — прошептала она. — Её вырвали. Я сама её вырвала и спрятала. Но она здесь. Он вернул её. — Кто "он"? — повторила Барбара, поднимаясь на ноги. Голова всё ещё кружилась, но адреналин пересиливал боль. — Мам, кто этот человек? Елена медленно закрыла книгу. Когда она повернулась к дочери, её лицо было лицом человека, который принял решение. — Это тот, от кого я пыталась тебя спрятать, — сказала она. — Посланник. Он служит тем, кто ищет таких, как мы. И если он знает, что ты здесь... — она замолчала, не в силах закончить фразу. — Ты должна уехать завтра. Сегодня. Сейчас. — Куда? — спросила Барбара, хотя уже знала ответ. Елена взяла со стола лист бумаги — чистый, но когда она провела по нему рукой, на поверхности проступили буквы. Серебряные, светящиеся, дрожащие, как мираж. — В полночь, — сказала Елена, — у старого маяка на скалах откроется дверь. Ты войдёшь в неё, и она приведёт тебя в Этерион. Не оглядывайся. Не отвечай на голоса, которые услышишь по пути. И не снимай кулон, пока не окажешься внутри. Он защитит тебя. — А ты? — спросила Барбара, и её голос дрогнул впервые за весь разговор. Елена подошла к дочери, обняла её — крепко, отчаянно, как обнимают перед долгой разлукой. — Я останусь здесь, — прошептала она. — Чтобы он не пошёл за тобой. Я знаю, как с ним говорить. Я делала это раньше. — Я не оставлю тебя. — Оставишь. — Елена отстранилась и посмотрела дочери прямо в глаза. — Потому что ты — моя дочь. И ты сильнее, чем думаешь. Твой дар — это не проклятие. Это голос. Голос, который может петь о прошлом и предупреждать о будущем. Ты должна научиться им владеть. В Этерионе тебя ждут. Тебя ждали очень давно. Барбара хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что она знала: мать права. Она посмотрела на спираль в своей ладони, на книгу в тёмном переплёте, на светящиеся буквы приглашения. Где-то за стенами лавки шёл дождь. Где-то в городе бродил человек с тенью, которая была живее, чем он сам. А где-то далеко, в горах, которые она видела в своём видении, стояла башня, увенчанная каменным грифоном. И где-то там была девушка с розовыми волосами и юноша с ледяными глазами. Барбара ещё не знала их имён. Но она знала, что они ей приснятся. Она сжала кулон в ладони и кивнула. — Я поеду. Где-то далеко, в горах Шотландского Высокогорья, где туман никогда не рассеивался до конца, старый библиотекарь подняла голову от фолианта. Её обсидиановые глаза блеснули в полумраке. — Она идёт, — прошептала мадам Веспер. — Песнь начинается. И ветер за стенами Академии Этерион подхватил её слова и унёс в ночь, где они смешались с дождём, туманом и первыми, ещё далёкими раскатами грозы.