Шесть лет пепла и ладана

Ночь в Риме — это отдельная вселенная. Дышишь историей, как воздухом, а воздух — тяжёлый, маслянистый от выхлопов стареньких «Фиатов», влажный от близости Тибра и терпкий от запаха жасмина, пробивающегося сквозь трещины в брусчатке. Но после экзорцизма я ничего этого не чувствую. В горле стоит привкус серы, хотя демона изгнали, кажется, уже час назад. Язык во рту сухой, как наждачка. Я вышел из подъезда старой церкви на окраине Трастевере. Пальцы дрожали, когда я доставал пачку «Мальборо». Чиркнул зажигалкой — огонёк на мгновение ослепил, а потом я затянулся. Никотин ударил в лёгкие, смешиваясь с остатками святой воды, которая до сих пор холодными ручьями стекала по моей шее за воротник сутаны. Адреналин всё ещё гулял по крови, и я чувствовал, как дрожит каждая мышца. Господи, ну и тяжелый попался парень. Я выдохнул дым в чёрное небо, глядя на то, как луна прячется за рваными облаками. В голове всё ещё звучал его голос, когда он говорил не своим голосом — нечеловеческий, низкий, будто из глубины колодца. Этот голос въелся в мои кости, и я знал, что буду слышать его ещё несколько дней. Я оперся спиной о шершавую стену церкви. Тишина. Только где-то вдалеке скутер проехал, да вода капала с крыши в лужу. Рим спал, укрывшись бархатом ночи, и только я один стоял здесь, пропитанный потом, ладаном и чувством вины. Я закрыл глаза на секунду, и тут же меня накрыло. Огонь. Крики. Запах горелого мяса и дерева. Кладбище. Я снова это увидел. Ту ночь. Жар от пламени, который обжигал лицо. Крики Оливера. Хриплый голос матери. И кровь. Моя собственная кровь, вытекающая из дыры в животе, горячая и липкая, пропитывающая землю. Я помню, как смотрел на звёзды и думал: «Вот оно. Вот как я умру. Здесь, среди могил, в луже собственной крови, и никто не придёт». — Долго же ты не брал трубку, Церковный мальчик. Голос раздался из темноты. Спокойный, глубокий, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой в интонации. Я не вздрогнул. Я знал, что он придёт. Чувствовал это затылком последние полчаса, стоя над тем парнем, пока тот бился в конвульсиях. Чувствовал его присутствие, как холодок на коже. Из тени старого платана, которая казалась гуще, чем сама ночь, вышел он. Александр Томеску. Его шаги были бесшумны, будто он часть этого мрака. На нём было длинное чёрное пальто, которое делало его фигуру похожей на тень самой смерти. В полумраке блеснул его взгляд — внимательный, острый, как лезвие. Он стоял неподвижно, и я видел, как воздух вокруг него слегка искажался, дрожал, будто он сам был миражом. — Томеску, — сказал я, не оборачиваясь. — Я думал, ты уехал из Рима. — Уехал и вернулся, — он подошёл ближе, остановился в нескольких шагах от меня, сунув руки в карманы. — Слышал, ты тут развлекаешься. Изгоняешь. Прямо как в старые добрые времена. Только тогда у тебя был дробовик, а теперь — крест и молитвенник. — Я никогда не умел пользоваться дробовиком, Александр, — усмехнулся я, стряхивая пепел. — И револьвером. И любым другим оружием. Ты это знаешь лучше всех. — Знаю, — кивнул он. — Мора говорила, что ты опаснее для врагов, когда молишься, чем когда стреляешь. Потому что когда ты стреляешь, ты можешь попасть в кого угодно, кроме цели. — Времена не добрые, — сказал я. — Они просто другие. Я ушёл из Охотников. Ты знаешь. — Знаю, — он кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на понимание. — Поскаль рассказывал. Мора тоже. Они меня замучили, знаешь ли. Полгода долбились в мои сны и сообщения. «Встреться с ним, Томеску», «Он изменился, Александр», «Он твой друг», «Вы оба идиоты, хватит уже прятаться друг от друга». Я думал, они сговорились. Мари даже пригрозила, что лично притащит меня за шкирку, если я не приду. Я фыркнул, представив эту картину. Мари всегда была самой настырной из нас. — Они умеют быть убедительными, когда захотят. — Это мягко сказано, — усмехнулся Александр. — Поскаль сказал, что если я не встречусь с тобой, то он больше никогда не даст мне пробовать свою стряпню. А ты знаешь, как я люблю его рагу. Я повернулся к нему. Впервые за шесть лет я смотрел ему прямо в глаза. За эти шесть лет он не изменился, наоборот даже стал моложе, пятна на его лице уменьшились, а кожа действительно стала будто фарфоровая как говорил Александр, и ему это жуть как не нравится. — Они волновались, — сказал я тихо. — И они были правы. Я тоже хотел тебя увидеть. Долго хотел. Каждый день думал об этом. Но думал, ты меня пошлёшь к чёрту. — Я и собирался, — усмехнулся Александр, но в голосе не было злости. Он подошёл ещё ближе и встал рядом, глядя на пустую улочку. — А потом Поскаль сказал, что ты ушол когда я выгнал тебя тетогда, и отправился сразу в Рим на обучение, даже слова им не сказал, просто исчез. Я напрягся. Пепел от сигареты упал на мою руку, но я не почувствовал боли. — Я хотел уйти без сожаления, думал если пропаду то им будет легче. — Ты был в отчаинеи, — поправил меня Александр. Он смотрел куда-то вдаль, но я знал, что он видит ту же самую ночь. Ночь, когда всё рухнуло. — Я помню. Я помню твой крик. Помню, как ты рванул туда, хотя уже не было смысла. Повисла пауза. Тяжелая, как свинец. Александр вытащил одну руку из кармана и взъерошил свои волосы. Он делал так, когда нервничал. Я помнил этот жест ещё с тех времён, когда мы вместе проводили время. — Я хотел извиниться за это, Церковный мальчик, — сказал он вдруг, и его голос дрогнул. Впервые за всё время. — За то, что не помог тебе тогда. Ты умирал. Буквально истекал кровью, а я... я не смог. Я просто стоял и смотрел, как ты ползёшь по этой проклятой земле. Я видел твою кровь, Аллан. Она была везде. И я ничего не сделал. Я молчал. Перед глазами снова всплыла та ночь. Холодная земля кладбища, острая трава, впивающаяся в щёки. Кровь, пропитывающая сутану, липкая и тёплая, уходящая из меня с каждой секундой. Пуля Оливера в моём животе — брат выстрелил в меня, когда я попытался защитить Кларис. Я помню, как упал. Как мир поплыл, а сверху на меня смотрел Оливер с револьвером в руке, и в его глазах не было ничего, кроме холодной решимости. Он смотрел на меня, своего брата, как на врага. — Ты не виноват, Александр, — сказал я, и слова дались мне легче, чем я ожидал. — Ты не виноват, что не помог мне. Ты не виноват в том, что случилось на кладбище. Там никто никому не помог. Мы все умирали поодиночке в ту ночь. Каждый сам за себя. Я замолчал, собираясь с мыслями. Луна вышла из-за облака, и свет её упал на наши лица, выхватив из темноты. Я посмотрел на свои руки, и мне показалось, что я всё ещё вижу на них кровь. — Знаешь, кто меня спас? — спросил я. — Кларис. Она вытащила меня с того света. Я лежал на земле, истекая кровью, и думал, что это конец. А потом надо мной склонилась она. Её лицо было в копоти и крови, но глаза были спокойными. Она сказала: «Ты не умрёшь сегодня, Аллан. Я не позволю». Она влила в меня свою крлвь, разорвав свою рубашку на бинты. Остановила кровь. Я был в полубреду, но запомнил её лицо. Спокойное, решительное, с каплями моей крови на щеке. Она боролась за меня, когда я сам уже сдался. Александр напрягся. Я видел, как его челюсть сжалась, как желваки заходили под кожей. — Я помню Кларис, — сказал он глухо. В его голосе появилась та особенная интонация, которую я слышал только когда он говорил о тех, кого потерял. — Она спасла мне жизнь, — продолжал я. — А потом пришла моя мать. Оливия. Она подошла сзади, когда Кларис перевязывала меня. Я даже не успел крикнуть. Увидел только тень и услышал глухой удар. Кларис упала замертво. Даже не вскрикнула. Просто рухнула рядом со мной, и её глаза всё ещё смотрели на меня, но в них уже не было жизни. Я лежал в нескольких метрах и смотрел, как она умирает. Из-за меня. Из-за того, что решила помочь мне. Я замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Я не плакал шесть лет. Не собирался начинать сейчас. — Я оторвал ей голову, — сказал Александр. Ровно. Без эмоций. Как констатацию факта. — Я видел, как она убила Кларис. Я подошёл к ней сзади, когда она стояла над тобой. Она даже не обернулась. Не почувствовала меня. Я схватил её за голову и дёрнул. Хруст позвонков. Я помню этот звук до сих пор. Он преследует меня в кошмарах. — Я знаю, — сказал я тихо. — Я это видел. Ты даже не моргнул. Я видел только гнев в твоих глазах. — Я сделал это не ради тебя, — сказал Александр, и в его голосе появилась горечь. — Я сделал это ради Кларис. Она была... она была хорошим вампиром. Лучше всех нас, вместе взятых. Я кивнул. — Я не сержусь на тебя, Александр, — сказал я, глядя ему в глаза. — За мать. За то, что ты не помог мне. За всё. В тот момент я сам был зол. На Оливера. На мать. На себя. На весь мир. Если бы ты подошёл ко мне тогда, я бы, наверное, попытался тебя убить. Или умер бы у тебя на руках. Так что, может быть, твоё бездействие спасло нас обоих. Я посмотрел на свои ладони. Руки, которые никогда не держали оружие уверенно. Руки, которые держали только крест и молитвенник. Я так и не научился пользоваться никаким оружием — ни револьвером, ни дробовиком, ни ножом. Мои пальцы созданы для молитвы, а не для спускового крючка. — Ты упомянул Оливера, — продолжал я. — Мой брат. Знаешь, что случилось с ним в ту ночь? Он выстрелил мне в живот. Собственный брат. Кровь от крови. Пуля вошла здесь, — я коснулся места чуть ниже груди, где до сих пор остался шрам. — Я упал. Пытался встать, но ноги не слушались, а земля уходила из-под меня. А он стоял надо мной и смотрел. С револьвером в руке. И я видел в его глазах, только безразличие, была такое ощущение что он и за брата меня не щитал. — его брат — пытался защищать вампиров и нелюдей. Позор семьи... — Что случилось с ним потом? — спросил Александр, и в его голосе появилось напряжение. — Его убили — ответил я. — Кто-то из наших. Я так и не узнал кто. Когда я очнулся, он лежал рядом со мной. Пуля попала ему в плечо. Калибр был такой, что плечо разнесло в клочья. Осколки костей вошли в лёгкое. Он умер за секунду, но на его лице небыло страха, а только шок, будто он не ожидал что его убьют... Александр молчал. Ночь давила на плечи. Я снова затянулся, на этот раз глубоко, чувствуя, как дым разъедает горло и лёгкие. — Все они умерли там, — сказал я. — Оливер. Кларис. Мать. И никто никого не вывозил. Никто не пришёл за нами. Не было машин скорой помощи. Не было спасателей. Мы просто лежали среди могил и склепов, истекая кровью, пока пожар пожирал кладбище. Я помню, как пламя подбиралось всё ближе. Как воздух становился горячим. Как искры падали на мою одежду и прожигали дырки. Я не знаю, как выжил. До сих пор не знаю. Наверное, Бог решил, что я нужен Ему для чего-то ещё. Или просто забыл обо мне среди всего этого хаоса. Я замолчал и посмотрел на Александра. Он стоял неподвижно, как статуя, высеченная из ночи. Потом он вдруг шагнул ко мне, и я заметил, как вокруг него воздух начал слегка дрожать, искажаться. Как будто он сам был частью тумана, миража, который может исчезнуть в любой момент. Контуры его тела стали размытыми, нечёткими, будто он стоял за мутным стеклом. Он остановился в полуметре от меня, и я увидел, как его силуэт на мгновение стал полупрозрачным — я мог разглядеть стену церкви за его спиной. — Ты всё ещё человек, Аллан, — сказал он, и его голос теперь звучал с лёгким эхом, как будто доносился из другого места, из другого времени. — Ты всё ещё веришь. А я уже давно разучился. Дымка вокруг него сгустилась. Я видел, как его тело начало терять плотность, становясь почти призрачным. Он сделал шаг в сторону, и через него можно было разглядеть фонарный столб. Он был вампиром. Я знал это всегда. — Я могу двигаться сквозь эту дымку, — сказал он, и его голос теперь звучал одновременно рядом со мной и где-то далеко, в переулке, над крышами. — Я могу стать тем, чем захочу. Тенью. Туманной фигурой. Утренним туманом. Тем, что люди называют кошмаром. Он шагнул ко мне, и через мгновение снова стал плотным, твёрдым, реальным. Его рука легла мне на плечо, и я почувствовал холод, исходящий от его пальцев, даже через ткань сутаны. Холод смерти, который стал частью его естества. — Но я всё ещё тот, кого ты знал, — сказал он тихо. — Просто теперь я ношу другую кожу. Я смотрел на него. На его лицо, которое оставалось человеческим, несмотря на всю его природу. На его глаза, в которых горел тот же огонь, что и шесть лет назад. — Ты изменился, — сказал я. — Ты стал… спокойнее. Мудрее. — Я стал старше, — поправил он меня, убирая руку. — И я научился контролировать свой гнев. И свою жажду. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль. — Не без помощи Поскаля и остальных. — Они всё-таки вытащили тебя из той ямы, — сказал я. — Они пытались, — усмехнулся он, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти человеческое. — Я сам выбрался. Но они помогли мне не упасть обратно. Мора сидела со мной ночами, читала вслух книги, чтобы я не сходил с ума от голода. Мари приносила мне кровь в пакетах из больницы — краденую, конечно. А Поскаль просто был рядом. Иногда этого достаточно. Я кивнул. В голове всплыло ещё одно воспоминание, которое я носил в себе все эти годы. Воспоминание, которое отравило мою душу ядом вины. — Александр, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Я должен тебе кое-что рассказать. О том, что случилось в Лондоне. До кладбища. Он повернулся ко мне. В свете уличного фонаря его лицо выглядело высеченным из камня. — Я слушаю, — просто сказал он. — За несколько недель до того, как всё рухнуло, я рассказал Оливеру про одно место. Кладбище Кенсал-Грин. Там, под землёй, скрывались катакомбы, о которых никто не знал. Старые, забытые, как шрам на теле города. И в этих катакомбах жили они. «Мышата», — так ты их называл. Это были вампиры, которых обратили в детстве. Они выглядели как дети, Александр. Смешные, трогательные лица. Большие глаза. Веснушки на носах. Но им было больше ста лет, а некоторым — все двести. Я замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. В висках застучала кровь. Перед глазами снова стояли эти лица. — Они приходили ко мне на исповедь, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Я тогда ещё был священником. Настоящим, действующим. Кларис тогда всех выгнала из комнаты и все заходили по одному... Я помню историю каждого, хотя думал что забыл... А потом пришло ты — Я посмотрел на Александра — Тогда ты и рассказал мне свою историю. Я посмотрел на Александра. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, неподвижное, но в глазах мелькнуло что-то, чего я не видел в нём раньше. Боль. Настоящая, живая боль. Он молчал долгую минуту. Ночь давила на плечи, и где-то вдалеке прокричала ночная птица. Потом он медленно кивнул. — Да, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как из могилы. — Я знал их. Я заботился о них. Я прятал их там, в катакомбах Кенсал-Грин. «Мышата» — я тоже так их называл. Потому что они были маленькими, пугливыми и вечно дрожали от холода, даже в летнюю жару. — Заботился... Да, я помню как ты тогда держал ту девочку на коленя, как маленького ребёнка... — Я опустил голову. — Да, Церковный мальчик, — Александр горько усмехнулся и провёл рукой по лицу. — Я нашёл их больше пятидесяти лет назад. Их обратили в детстве — проклятые семьи, которые хотели сохранить своих детей вечно молодыми, или такие же монстры, которые искали себе игрушки. Они были никому не нужны. Ни людям, ни вампирам. Слишком люди для нашего мира, слишком монстры для вашего. Я взял их под свою опеку. Он замолчал, глядя куда-то в пустоту, и я понял, что он видит не римскую улицу, а тёмные катакомбы, полные детских лиц. — Я приносил им еду, — продолжал Александр. — Кровь из больниц, из моргов, от добровольцев, которых я находил. Я учил их контролировать жажду. Я рассказывал им сказки на ночь, представляешь? Вампир, рассказывающий сказки маленьким вампирам. Дольфи, с рыжими волосами, был моим любимцем. Он всегда сидел у меня на коленях и просил рассказать про ангелов. Он хотел увидеть ангелов. Голос Александра дрогнул. Впервые за всё время, что я знал его, я услышал, как его голос ломается. — Я видел, как ты молишься за тех, кого все прокляли. Я доверил тебе их жизни, Аллан. Потому что думал, что ты сможешь дать им то, чего не мог дать я. Прощение. У меня перехватило дыхание. Я вспомнил их лица. Дольфи. Маленькая Сара с косичками. Близнецы Том и Дженни, которые всегда держались за руки. Они были не просто случайными вампирами. Они были его семьёй. — Александр... — прошептал я, но он поднял руку, останавливая меня. — Ты не знал, — сказал он. — Я не говорил тебе, потому что боялся. Боялся, что если ты узнаешь, то будешь думаю обо мне как о человеке — Александр поморщился — Люди, странные существа, делают из нас марионеток, своих игрушек. Как на том аукционе... — он замолчал, но я вспомнил серену, боль в её глазах, вспомните как стреляли в Александра и как я пытался его защитить. — А потом Оливет узнал об этом, — сказал я, чувствуя, как правда обжигает меня изнутри. — Она собрал команду. Они называли себя «Общество». Не то общество как было у нас — Отличает считала вас монстрами недостойными жизнями, она некогда не верила в прощение для нелюдей, для неё все вы были бесами, подлежащими уничтожению. Оливер который пошёл за компанию, потому что Оливет была его матерью. Которая учила его охоте с семи лет... — Я замолчал, но потом продолжил — Оливер притворился хорошим братом. Обучал меня стрельбе, приносил ужин, говорил о планах, хотя многое он скрывал, и я доверился ему... Он же мой младший брат, как я мог ему не доверится... И тогда, на лице после стрельбы я ему рассказал о Кенсал-Грене... Я ему доверился... А он рассказал нашей матери... Ночью они собрались и ушли, оставив меня одного... Тогда я понял что я им не нужен... Потоя я пошол в Отцу Карелли... А на следущий день я узнал о пожаре... И примчался туда... — И почему ты пошол? — спросил Александр тихо. В его голосе не было осуждения. Только печаль. — Я думал, что смогу их защитить, — ответил я, сжимая кулаки до боли в костяшках. — Я думал, что пойду и помогу "мышатаи", чтобы уберечь их от гибели. Наивный дурак. — Я горько усмехнулся. — Когда мы прибыли на кладбеще, я увидел их. «Мышата» бегали одурманенные газом, кто-то уже делал мёртвым от газа, кто-то от огня... А Оливет достал оружие была в центре этого хаоса... С оружием и онём...— Я горько вздохнул — Но это были не люди, Александр. Это были вампиры. Оливет и её команда открыли огонь. Один из них била их прикладом ружья. Я кричал, чтобы они остановились. Я закрывал их собой. Я встал между ними и «мышатами». Но Оливер отшвырнул меня в сторону. Он сказал: «Ты слишком мягок, брат. Ты видишь в них людей, но они — монстры». Я замолчал, собираясь с духом. В памяти всплыли крики этих детей. Детские голоса, которые кричали, но их заглушал извук выстрелов и огонь — пока пули разрывали их тела. Я видел, как Тереза упал. Как её волосы окрасились красным. Как она смотрел на меня, умирая, и в его глазах не было злости. Только безумие от газа... — Ты был там, — сказал Александр. Это не был вопрос. — Я был там, — подтвердил я. — И я ничего не смог сделать. Я стоял среди трупов детей, которых обещал защищать, и ничего не мог сделать. Потому что я не умею стрелять. Я никогда не умел. Я даже не смог никого ударить, чтобы остановить это безумие. Мои руки созданы только для молитвы. Александр смотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул. — Ты сделал правильный выбор, Церковный мальчик, — сказал он. — Ты всегда был лучше нас всех. Потому что ты видел в монстрах людей. Даже когда они этого не заслуживали. Ты пытался их спасти. Ты был единственным, кто не стрелял. Ты, священник с пустыми руками, был храбрее всех охотников «Общества», вместе взятых. Он положил руку мне на плечо. Его пальцы были ледяными, но в этом прикосновении не было угрозы. — "Мышата" любят тебя, — сказал он. — Они говорил мне после каждой исповеди: «Отец Аллан добрый. Он сказал, что Бог меня простил». Ты дал им надежду. Этого никто у них не отнимет. Я стоял, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по моему лицу, и я даже не пытался их скрывать. — Я знал, что они были твоей семьёй, — сказал я. — Прости меня, Александр. — Теперь знаешь, — сказал он и убрал руку с моего плеча. — И теперь ты понимаешь, почему я хотел встретиться с тобой сегодня. — Почему? — Потому что ты единственный, кто помнит их, — ответил он. — Кто знает, что они были не просто монстрами. Ты помнишь их имена. Ты помнишь их лица. И когда я умру — по-настоящему умру, — кто-то должен будет помнить, что они существовали. Он отвернулся и посмотрел на ночное небо. — Пойдём, Церковный мальчик, — сказал он. — Выпьем за Кларис. За Дольфи. За всех «мышат», которых мы потеряли. — Звучит как план, — ответил я, делая шаг вслед за ним, в темноту римской ночи. Мы пошли по узкой улочке вдвоём. Две тени, сливающиеся с ночью. Я — священник, который не умеет стрелять и никогда не носит оружия, но который помнит имена тех, кого потерял. Он — вампир, который научился быть человеком и потерял свою семью дважды. Прошлое осталось за спиной, горящим пеплом кладбища. Впереди был Рим. И, может быть, мы были готовы начать всё сначала. — Эй, Церковный мальчик, — сказал Александр, не оборачиваясь. — Ты не так уж плох. Для человека, который даже револьвер держать не умеет. — Спасибо, — ответил я, и в голосе моём была настоящая благодарность. — Ты тоже неплох. Для древнего кровососа, который разлагается в дымку, когда нервничает. — Я не нервничаю, — сказал он, и я услышал улыбку в его голосе. — Я просто впечатлительный. Я рассмеялся. Впервые за долгое время. И этот смех разнёсся по тёмным улицам Рима, смешиваясь с ночным воздухом и запахом жасмина.