Дай волю осоту

Трава росла вокруг Норы высоко. Сразу за скошенной магией линией, за аккуратным двором и парой метров газона, длящимися за забор, действие заклинания, сдерживающего ее рост, заканчивалось. Лисохвост и плевел уверенно поднимались в небо. Раскидывали по ветру блеклые соцветия, а затем — семена. Гермиона любила делать шаг с аккуратного газона — прямо в заросли. Трава доставала ей до груди. А некоторые, особенно уверенные в себе растения, поднимались выше. Она могла осмотреть их верхушки, только поворачивая лицо к солнцу. Задирая нос. Она провела здесь все лето — то самое, которое ей странно было бы провести в другом месте. Куда ей было деваться? Для своей семьи, формально, ее не существовало. Для остального мира — сложно сказать. Ее приглашали: сняться для журнала, потому что она была хорошенькой — но Гермиона считала это глупостями. Приглашали на какую-то бумажную, муторную службу в Министерстве — но Гермионе это казалось скукой. Приглашали — в Хогвартс, подписать документы о завершении курса — что дало бы ей возможность продолжить образование. Но почему-то даже на документы она долго не находила сил. Провела в Норе лето, да. Потом провела осень, и зиму — и встретила весну. А потом лето началось снова, и Гермиона поняла, что, как бы она его не любила раньше — больше никогда, наверное, не сможет полюбить. Иногда прогуляться с ней выходила Молли — только не делала шага в высокую траву. Смотрела на нее — непонимающе, и говорила: «Я скажу Артуру». И травы между двором и старым садом из яблонь, и кленов — не станет. Вероятно, это она имела в виду. Но только Артур любил ботанический хаос не меньше Гермионы. Так что трава так и росла себе ровно там, где ей положено было расти. Молли нравились прогулки, до высокой травы и обратно — а в остальном, ей нужно было время. Как и Гермионе. Как и всем. По высокой траве летом, крепко сжимая ее пальцы, шагал Рон — и Гермионе тогда казалось, что человека ближе и понятнее не может быть на свете. Что это даже не отдельный от Гермионы человек. Что через спрятанное в ладони Рона запястье она прорастает в него. Что они являются — чем-то целым. — Я получил приглашение, — его лицо тогда было похоже — она даже не знает, на луну? На сероватую, идеально круглую площадь в центре Волшебной карусели в Суиндоне? — От «Пушек», Гермиона! Вот так. Прознали, что я их фанат. И она была за него рада — от всей души. Его не стало в Норе — тренировки, и матчи, и вся эта ерунда — он даже приглашал ее участвовать, наверное. Поехать с ним в Чадли. Но даже если приглашал, она отказалась. Участвовала — издали, немного радуясь его успехам, а в целом, даже не старалась понимать, в чем заключалась их суть. А он не старался ей объяснять. Они были парой — вроде бы. Про них писали в газетах, отмечая, как красиво сочетаются их глаза и волосы. Как хорошо они подходят друг другу по росту. Их отношения вызывали у журналистов — теплые чувства. Они ведь уходили корнями в детство, где маленькая Гермиона и маленький Рон наперегонки бегут от замка к озеру. Или ссорятся — из-за того, как правильно держать палочку. Они поднимались над многолетней дружбой, как трава, которая так нравится Гермионе — которая всем нравится — поднималась, всегда будет подниматься, к солнцу. Гермиона ценила их отношения. Только они уходили — сквозь пальцы. Как все уходит — уходило, и всегда будет уходить. Зимой Рон вырвался в Нору — на праздники. В один день появился на пороге, и вместе с ним в прихожую попали — мороз и снег. Молли всплеснула руками, а Артур сказал: «Ничего себе!». И Гарри, который был у них тогда в гостях, и держал за непослушную прядку Джинни — водил ее волосами туда-сюда, как полоумный, как влюбленный — тоже, кажется, что-то сказал. А вот Гермиона — она была там же, и к Рону ближе всех — ничего не сказала, только прислонилась к деревянным перилам и улыбнулась. И Рон сделал пару шагов. Шел к ней, и ей хотелось — чего? Чтобы расстояния между ними быстрее не стало? Или чтобы оно никогда не заканчивалось — чтобы он не смог его преодолеть? Она не знает — и не узнает, потому что Рон, рассеивая по прихожей мороз, прошел мимо Гермионы. Схватил за протянутую руку — Гарри. А потом — качнулся навстречу матери. Вот и все — подумала тогда она. С облегчением или горечью — не важно. Просто ей стала понятна простая вещь — Рон ее больше не любит. Так же, как его, давным давно — не любит она. Освободившись из объятий Молли, он обернулся к ней — вытянулся — через всю комнату, нереально преувеличивая — свой и без того нереальный рост. И сообщил: «Я так соскучился». И это, наверное, было правдой. Но не в том смысле, что год назад. Не в романтическом смысле, так это называется, Герми. В романтическом смысле Рон разбегается, и перекидывает ногу в тяжелом ботинке через древко «Чистомета» — и взмывает — в самые небеса. А ты остаешься внизу — прикладываешь ладонь к скользкому лбу и пытаешь что-то разглядеть высоко над собой. Никто и ничего не может разглядеть там — никогда; все время, пока длится игра. Но никто в этом не признается, верно?

***

Не признается, никто. Следствие было дотошным, палочку Драко Люциуса Малфоя терзали тринадцать экспертов. Разматывали магический след — день за днем, месяц за месяцем. На секунду Гермиона даже восхитилась — мастерством реконструкции. А потом — заскучала, вместе с залом, пока секретарь зачитывал полный список заклинаний, идущих у Малфоя от кисти, по тонкой линии боярышника — в мир. Если верить этому списку, он использовал магию чрезмерно: гладил рубашки, укладывал волосы, смахивал пыль, приглушал и, наоборот, подпитывал в комнате свет, а также: — Авада Кедавра, — монотонно зачитывает секретарь, а потом — пару раз смущенно кашляет. — Непростительное заклятие, применено господином Драко Люциусом Малфоем в январе 1998 года, двадцать восьмого числа, в пять часов тридцать четыре минуты пополудни. — Мистер Малфой, — оживает Кингсли за высокой трибуной — высокой, пожалуй, настолько, что ему приходится подниматься за ней на полупальцы, чтобы выглядеть в глазах президиума и всех присутствующих — солидно. — Экспертиза показала, что вы применяли запрещенную магию. Можете рассказать суду о том, как это произошло? И все смотрят — на него. Ему такое нравится, надо думать — он же всегда об этом мечтал. Быть в центре внимания. — Я убил крысу, — сообщает Малфой, и голос у него совсем бесцветный. Вроде его дурацких волос. Вроде глаз. Какие у него глаза? Гермиона не помнит — и с ее стула, неудобного, загнанного в самый угол — просто пыточного — его глаз не разглядеть. — Что вы имеете в виду под крысой, мистер Малфой? — Ну, — тут у Гермионы вырывается смешок, который она тут же маскирует кашлем. Малфой широко расставляет ладони. Воссоздает масштаб проблемы. — Я имею в виду крысу, господин председатель. Rattus norvegicus — такие… С усами, знаете? — Это была магическая крыса, мистер Малфой? — Нет. Обыкновенная. Не знаю, откуда она взялась. У нас никогда не было… — Зачем вы применили к крысе убивающее проклятье? — Не знаю… Это было неожиданно — что пришла крыса. Я разозлился. — Разозлились? — Испугался, — поправляется Малфой. Запястья падают на трибуну — он постукивает по темному дереву тонкими пальцами. — Так испугались или разозлились? — вкрадчиво уточняет кто-то из ложи — Гермиона даже не успевает понять, чародей это был. Или чародейка. — Я… — Малфой все стучит пальцами — раз, два, три. — Это была просто крыса. Я не знаю — я не думал… — Вы не думали, ну да, — голос из ложи поднимается снова — наверное, все-таки мужской. — Мистер Малфой, вам хорошо понятна разница между словами «испугаться» и «разозлиться»? — Что? Да, конечно. — Так какое слово вы бы использовали? — В отношении? — Крысы, которую вы убили. — Это была просто крыса. — И вы разозлились? — Я испугался, сэр. Мэм. Ну, не то чтобы сильно, — Малфой снова взмахивает руками. Уже не изображает крысу — просто раскидывает их, как крылья. А потом собирает по двум сторонам от кафедры. — Может, испугался не лучшее слово, вы правы. Это просто — неожиданно. И это было — не лучшее время для нашей семьи. — Ваша семья, ну да, — голос звучит все громче, все — неизбежнее? Но Гермиона все еще не может разобрать, и тем более — разглядеть с места, выделенного ей, кто говорит с Малфоем. — Защитники семьи Малфой, как вам, уважаемые представители и представительницы Визенгамота, известно, активно используют в качестве аргумента в защиту семьи — страх. Под страхом, если верить показаниям семьи, они выполняли — ужасные, ужасные, я подчеркну, поручения. Но вот перед нами — молодой человек. И разговор с ним ясно дает понять: между страхом и яростью, гневом — насилием — эта семья не знает разницы. По залу растекается — вздох? Гермионе не хочется вздыхать, но когда очередь доходит до нее — она послушно делает тихий вдох. И долгий выдох. Кто-то из старейшин подает голос, сообщает: «Протестую». А также: «Дела других членов семьи — не имеют отношения к делу по существу». — Чего? — тихо спрашивает Малфой, но движение грудных клеток в зале, их маленький, импровизированный вихрь — душит его голос. — Я прекрасно понимаю разницу… — Свидетели! — громогласно объявляет Кингсли. И к трибуне — прямо напротив Малфоя, выстраивается целая очередь. Поднимаясь на трибуну, Гермиона почему-то не может поднять следом за собой — собственные глаза. Упирает их в деревяшку. Как будто ничего важнее дерева, плохо, лениво обработанного — нет на свете. — Мистер Малфой, чем вы интересовались в школе? — Политикой, сэр. Как и вся моя семья… — Не будем о вашей семье, — мягко подсказывает ему Кингсли. — Интересовались общественным благом, так? — Точно. — Вели какие-то проекты? Может, вступали в должность старосты курса? — Да, вступал, сэр. Да, вел. — Какие именно? — Ну… — Мистер Малфой показывал незаурядные успехи в гербологии, сэр, — Гермиона перебирает по трибуне пальцами, точно как… Неважно. — Его урожаи асфодели… По залу снова пробегает — дыхание. Все начинают вдыхать и выдыхать — дружно, и она не может понять, что это значит. — И трансфигурация… Ее не слушают. Может, первые тридцать секунд, пока никто не дышал, стоило уделить — вовсе не растениям? Она не поднимает глаза на Малфоя, потому что — что он думает об этом, ей совсем не хочется знать. — Мисс Грейнджер, у вас случались конфликты с мистером Малфоем во время учебы? — аккуратно уточняет Кингсли. — Ничего глобального, сэр, — тихо отвечает Гермиона — и наклоняется к трибуне, ниже. Вот-вот уткнется носом. — У вас были физические столкновения? Драки? Откуда он об этом знает? — Нет, сэр. — У вас было магическое противостояние? Да откуда… — Нет. Не было. — А словесное, мисс Грейнджер? — опять этот голос — но на этот раз Гермиона видит его обладателя. Или обладательницу. Почти. Он — или она — невысоко поднимается над скамьей. — Мистер Малфой любил грязные словечки, верно? Вроде — грязно… — Я не понимаю, что вы имеете в виду. — Грязнокровка. Да простят меня присутствующие, — голос оглядывается, а затем — продолжает уверенно. — Любимое слово мистера Малфоя в отношении вас, верно? Опять дыхание. Пока они говорили — что, никто не дышал? Теперь все делают это — с усилием и с облегчением. Гермиона приоткрывает рот, но только Малфой опережает ее — возникает вдруг оттуда, куда она не смотрит. — Точно такое. Слово. Я любил использовать — в отношении разных людей. Может, отпустим уже мисс Грейнджер? А то придется вам ее выносить. — Грязнокровку, вы хотели сказать? — уточняет голос, пока Гермиона покидает кафедру. Ей не хватает воздуха. — Я хотел сказать только то, что сказал.

***

— Вот жук, — Рон откусывает от тоста — с черникой. И сыром. Черника и сыр выступают по краю. — Ну, в Азкабане его научат манерам, как считаете? — Это ужасно, — Гермиона берется за надкушенный тост, крутит в пальцах. Теперь ее пальцы тоже — черничные. — Это же риторика. Вся линия обвинения. Его обвинили — за что, за крысу? — Да брось, — Рон аккуратно вынимает тост у нее из пальцев. — Это же Малфой. Там есть, за что обвинять — ну, кроме крыс. И помяни мое слово, он выйдет через годик — в чем его не обвини. Сукин сын. Ну, так оно и вышло. Двадцать четвертого декабря Рон прибыл — так неожиданно — в Нору. А двадцать седьмого декабря газеты сообщили о выходе Драко Люциуса Малфоя под залог. Что было странно, учитывая, что он уже отбывал назначенное наказание. И никакому залогу, разумеется, не подлежал.