На водительском

      Нил довольно и глубоко вдыхает прохладный ночной воздух, свистящий в чуть приоткрытое окно. Из динамиков тихой рекой льётся джаз, мысли плавают одна до другой, слабо покачиваясь на умиротворяющей волне, шёпот резины об асфальт приятно напоминает шелест танцующей на ветру травы бескрайнего луга, а расслабленный рокот мотора от чего-то рисует на краю сознания сонного, урчащего кота, купающегося в лучах Солнца.       Всё это такое знакомое и привычное, такое до боли родное, что в носу почему-то странно покалывает, а губы сами собой растягиваются в какую-то почти мечтательную улыбку.       — Что-то ты очень довольный.       Нил медленно поворачивает голову влево — краем глаза ещё наблюдая за мелькающими яркими вывесками круглосуточными, и вспыхивающими свечением фар редкими машинами — и улыбка становится ещё более мечтательной, вплетая в себя нежность перемешанную с неприкрытым восхищением.       — День хороший.       Эндрю понимающе мычит и еле заметно кивает, не отрывая взгляда от дороги. Он спокоен, он расслаблен, и он так до дрожи в позвоночнике красив, в этом свете дорожных фонарей, отражений фар и неона, что отвернуться сейчас, снова смотреть в окно на резко ставший ужасно скучным, быстро сменяющийся, но такой знакомо-одинаковый, пейзаж кажется преступлением против чего-то, не божественного, но очень близкого к тому чтобы считаться таким.       Нил помнит, как Эндрю водил машину раньше. Придвинутое почти вплотную к рулю сидение, вжатая в тёмную ткань напряжённая спина, нервные почти удары по рычагу переключения передач, рваные, слишком резкие повороты руля и сжатые на нём до белеющих костяшек пальцы. Это менялось только когда он почти засыпал, или когда его сняли с таблеток. Тогда движения становились менее бешенными и угловатыми, но общая натянутость и вымученная сосредоточенность всё равно чувствовались в плотно стиснутых челюстях и всё таких же белых костяшках на фоне чёрной кожи.       Но Эндрю изменился. Его, обычно, словно нашитые поверх сложного клубка эмоций, вытягивающего все силы, спокойствие и невозмутимость со временем стали настоящими спокойствием и невозмутимостью, что сказалось почти на каждом аспекте его жизни. И теперь Нилу приходится как-то барахтаться в последстивиях этих невыносимо сильных изменений.       Теперь абсолютно каждое действие со стороны Эндрю — будь то потягивание в кровати утром, нарезка овощей в салат, постукивание мыском кроссовок о пол чтобы поправить обувь, лёгкая улыбка в ответ на забавную историю кого-то из Лисов в их общем чате, переброс клюшки из одной руки в другую и обратно на тренировках, слабый прищур на слишком яркий свет, и ещё много-много всякого — насквозь пропитано той самой ленивой кошачьей грацией, с которой обычно Сэр скидывает вещи с подоконника и ложится на их место, и тихой уверенностью человека довольного своей жизнью.       И именно с этой уверенностью Эндрю прямо сейчас скользит левой ладонью вниз по рулю, средним пальцем нажимая на рычажок поворотника. Он мягко давит на тормоз, от чего серая ткань его спортивок — ещё одно изменение, вытворяющее с сердцем Нила что-то определённо незаконное — приятно натягивается на бедре, очерчивая лишь контур мышц, оставляя пространство для фантазий, и воспоминаний о том, как приятно эти мышцы ощущаются под ладонями; понижает передачу лёгким толчком рычага, слабо обхватывая пальцами круглую часть, от чего предплечье немного напрягается и вены чётче проступают под светлой кожей переливами голубого; плашмя укладывает ладонь на руль и плавно поворачивает, немного вытянув шею вперёд, внимательно следя за дорогой. Сухожилия на его шее натягиваются, и выступают, отбрасывая небольшие тени на изящный изгиб, а кадык двигается, когда он сглатывает.       Пройдя поворот, Эндрю повторяет все эти простые, но в его исполнении непозволительно горячие, действия в обратном порядке, а потом откидывается назад, плечами упираясь в кресло и чуть прогибаясь в позвоночнике до слабого, тихого хруста, с довольным мычанием почти растекается на сидении, разводя колени явно шире, чем стоило бы, и укладывает руку на дверь, упираясь локтём в стекло, удерживая при этом руль между указательным и средним пальцами.       Кто вообще, блять, держит руль вот так?       Нил чувствует, как рот постепенно полнится слюной и сглатывает, делая этим только хуже, потому что ток, запущенный этим слабым движением, медленно, будто издеваясь, ползёт по его телу вниз, мёдом обволакивая органы, лентами оплетая кости и скручиваясь в один плотный клубок в паху, из-за чего его собственный шорты кажутся невыносимо тесными.       — Пялишься. — Эндрю бросает на него быстрый взгляд и возвращает внимание обратно, а Нил неохотно выныривает из своих тягучих как патока мыслей, игнорируя напряжение чуть ниже пояса.       — Ага. — Он не отрицает, что пялится. Ни разу этого не делал и начинать не собирается. — Есть на что.       — Да ну. — Миньярд хмыкает и тормозит на светофоре поворачиваясь к нему лицом.       — Ну да. — Нил ухмыляется и, прилагая какие-то поистине титанические усилия, кое-как отдирает себя от спинки сидения к которой, по ощущениям, прирос. Он упирается ладонью в тёплый пластик под центральной консолью, пальцем убавляя громкость музыки до нуля и перегибается через коробку передач. Эндрю совсем немного тянется к нему навстречу, в основном занимая себя тем, чтобы невесомо водить кончиками пальцев по его колену, больше щекоча чем действительно касаясь. Между ними и пары миллиметров нет, но они упорно удерживают это расстояние, отказываясь и двигаться дальше, и возвращаться обратно. Нил чувствует, как от каждого выдоха Эндрю, тёплым потоком воздуха ложащегося на его губы, по спине голопом несутся табуны мурашек. — Нам случайно на заправку не нужно?       — М-м-м, даже не знаю. — Двигается ещё немного ближе, издевательски ведёт указательным по его бедру выше, сминает тонкую ткань шорт сильнее и прижимается пальцем к коже охотнее. Такой весь из себя спокойный и ленивый, будто зрачки горячим шоколадом не топят в себе сладкую карамель радужки, будто на скулах и ушах не рассыпана нежно розовым румянцем зефирная пудра, будто по шее не бежит капелька пота как по горлышку холодной бутылки конденсат. Нил хочет поймать её языком и вести выше-выше-выше к мягкому месту за ухом. — А ты там чего-то хочешь?       — Да. — Тихо выдыхает в узкое пространство и тоже двигается ближе.       За ними раздаётся громкий сигнал, явно намекающий, что они слишком заигрались и профукали зелёный свет. Эндрю фыркает и продолжает смотреть, как обычно наплевавший на чужое недовольство, а Нил насмотреться не может (никогда не может) поэтому коротко наклоняется, еле-еле касаясь своими губами чужих — мягких, тёплых, сладких — и быстро отстраняется, падая обратно на сидение, всё ещё неспособный отвернуться, продолжая взглядом пожирать слизавший с губ вкус прикосновения язык, лукавую улыбку, уверенные движения рук на рычаге и руле, напрягающееся сильнее нужного бедро на педали газа, пальцы, жмущие поворотник, вены, виднеющиеся под кожей, кадык, двигающийся при каждом сглатывании, каплю пота, спрятавшуюся во впадине между ключиц, и слишком заметную выпуклость в штанах, серый цвет которых её только сильнее подчёркивает.       До заправки доезжают за десять минут и Эндрю не останавливается около топливораздаточной колонки — что логично, они заправлялись два часа назад — а ведёт дальше, на парковку за здание бензоколонки. Там он едет на единственное место, до которого еле-еле достаёт свет от фонаря, плавно паркуется и совершенно не торопится, пока выжимает сцепление и включает нейтральную передачу, пока дёргает ручник вверх, пока глушит мотор и отпускает тормоз, пока отстёгивает ремень и поворачивается к Нилу всем корпусом забавляющимся взглядом рассматривая хмурый излом бровей.       — И чего ты тут хотел?       — Чтобы ты сел прямо и не двигался.       На дне чужих глаз что-то еле уловимо загорается и Эндрю делает так, как Нил просит — садится прямо и не двигается, только поглядывает на него любопытно, словно не знает чего ожидать.       Маленький говнюк.       Нил отстёгивается тоже и открывает дверь, вылезая прямо в прохладную свежесть улицы, глубоко вдыхая, наполняя воздух спасительным кислородом, который, однако, ясности в путаные мысли не приносит. Он чуть резким шагом обходит Мазерати, на пару мгновений прижимаясь пальцами к горячему капоту, пуская тепло по телу, разгоняя кровь, и останавливается с водительской стороны. Открывает дверь (в этот раз не так резко, получить по голове за неподобающее обращение с машиной не очень хочется) и склоняется над Эндрю, рукой упираясь в подголовник сидения.       — Отодвинь его назад. — Хрипит прямо в губы, одной ногой уже заходя за грань. Эндрю, к его удовольствию, видимо тоже балансирует где-то на краю, а потому откладывает всё издевательства на потом и ныряет рукой под кресло, нажимая на мелкий рычажок. Нил толкает сидение до упора, до звонкого щелчка и влезает в образовавшееся пространство, абсолютно нетерпеливый всё-таки хлопает дверью, но не даёт Миньярду начать возмущаться, влезает коленом между его бёдер и набрасывается на чужие губы поцелуем, глотая сладкий-сладкий выдох.       Эндрю тихо мычит и укладывает ладони ему на талию, не делая больше ничего. Не помогает и не мешает. Сидит и не двигается. Позволяет вести, позволяет вжимать себя в скрипящую от удивления кожу кресла, позволяет путать пальцы в мягких как облако, отросших прядях, позволяет гладить-сжимать-царапать расслабленное, мелко подрагивающее бедро сквозь ткань.       И Нил принимает это, упивается этим, с довольным мычанием отстраняется, целует в щёку, под глазом, в скулу, языком обводит хрящик уха и нежно прикусывает мочку, довольно урча на несдержанный выдох и рванувшие к плечам ладони, ногтями вжавшиеся в мышцы. Лижет угол челюсти, спускается поцелуями вниз к пульсу и прихватывает зубами мягкую кожу, ведёт в сторону, обводит дрожащий кадык и втягивает кожу на нём оставляя багровое пятно, прижимается губами сильнее, ближе, пальцы вдавливая в мышцы на бёдрах, притягивая их ближе, спуская по сидению ниже. Выдыхает дрожаще на напряжённую шею и снова целует, снова кусает — не сильно, но мягко, дразняще — спускается ниже, клыками царапает ключицы, и носом между ними утыкается, прижимается сильно и впитывает-впитывает-впитывает как губка рваные, тихие стоны сверху, бьющее в грудину кувалдой сердце и шорох трущейся друг о друга ткани.       Поцелуем приникает к солнечному сплетению — прямо через рашгард (чёрт бы побрал эту ёбаную футболку), не решаясь пока что поднимать чёрную ткань, так красиво облегающую чужие мышцы — и снова ниже, прикусывая язык чтобы не начать облизывать гладкую ткань, хотя хочется невыносимо.       Дойдя до резинки штанов, Нил, мечтающий об этому уже какое-то время (если не всегда), наконец полностью опускается на колени — плюсы маленького роста, он может с комфортом разместиться в пространстве между педалями и сидением — и с удовольствием вжимается носом Эндрю в пах почти скуля от наслаждения.       И сука боже, это похоже на рай.       Он водит лицом вверх-вниз, притираясь к мягкой на ощупь ткани и пальцами цепляется за плотную резинку, слега дёргая её вниз, но недостаточно, чтобы снять. Дразнит и Эндрю, и себя, ни в силах сдерживать это разъедающее внутренности, бесконечное обожание, сросшееся с его личностью, готовое вилять хвостом и поджимать уши когда на него смотрят, когда ласкают, когда разрешают нести самый мыльный в жизни бред, просто чтобы хоть как-то облечь в слова водоворот чувств и эмоций, бушующий внутри с момента когда Нил открывает утром глаза, взглядом упираясь в выражение полного умиротворения на родном лице, и до момента когда он вечером глаза закрывает, вслушиваясь в хриплый голос Эндрю, зачитывающего очередную художественную литературу, или какую-нибудь статью из разряда «десять интересных, но бесполезных фактов».       — Эй. — Тихо звучит сверху и Нил вскидывает голову на звук, почти задыхаясь от того, как голодно чужие глаза на него смотрят. Эндрю больше ничего не говорит, только склоняет голову к плечу и приподнимает бёдра, и о, да, хорошо, отлично, Нил с радостью снимет с него и штаны, и боксеры.       Когда оба куска ткани оказываются на широко разведённых коленях, Нил оборачивает ладони вокруг узких лодыжек и приподнимает их, подныривая под штанами, и укладывая мягкие бёдра на свои плечи. Эндрю за это время всё-таки подтянул футболку повыше, и поэтому Нил громко сглатывает от вида члена, прижимающегося к расслабленному животу. Он не сдерживает восхищённого стона и рывком дёргает Эндрю за бёдра ещё раз на себя, широко проводя языком от мошонки до покрасневшей головки, капающей смазкой прямо на кожу между плотных, резко напрягшихся мышц, чтобы втянуть её в рот и опуститься разом до основания.       Тихий, полный блаженства стон прокатывается по салону и эхом раздаётся у Нила в ушах, заглушая собой шум бегущей по венам крови. Чужие пальцы вплетаются в его волосы на затылке и почёсывают кожу тупыми ногтями, не больно, но до ужаса приятно, словно поощряют.       Нил медленно выдыхает через нос, ведёт головой наверх и опускается вниз, пока что просто прижимая язык к горячей плоти, не пытаясь сделать что-то сверх, хотя Эндрю достаточно и этого. Он дышит тяжело, прерывисто, прикрывает глаза и цепляется за кресло свободной рукой, легонько тянет за волосы и давит на затылок. У Нила от этих игр с волосами молнии искрятся под кожей, впиваются в напряжённые мышцы и спускаются в живот, кружа вокруг плотно скрученной пружины, дразняще прикасаясь к ней, заставляя дрожать и вести бёдрами вперёд в призрачной надежде снять это сладко-острое напряжение.       — Ты там живой? — Чужие пальцы мягко касаются виска и уголка глаз, вытирая скопившуюся влагу, готовую вот вот сорваться с ресниц вниз. Нил поднимает взгляд и смотрит в затуманенные блаженной негой глаза, приоткрытые губы из которых вырываются маленькие облачка пара, красные скулы и прилипшие ко лбу пряди. Он понимает, что слишком надолго завис в одном положении, пытаясь справится с собственным возбуждением, потому выпускает налитый кровью член изо рта и пару раз целует мягкую кожу на бедре.       — Мгм. — Кивает отрывисто, носом трётся о оставленый засос и возвращается обратно, в этот раз двигаясь медленнее, не так отчаянно как до этого. Поцелуем прижимается к основанию, ведёт кончиком языка по вздутой венке, лижет поперёк и прихватывает кожу губами чуть-чуть оттягивая, обхватывает губами головку и дразнит уздечку. Эндрю тихо бурчит что-то о его бескостном языке себе под нос и Нил довольно хмыкает, прижимает твёрдый член к нёбу, наслаждаясь сиплым «бля-я-я» сверху.       Потратив всё своё крошечное — когда дело касается Эндрю — самообладание на недолгие дразнилки, Нил, под одобрительное «сука-наконец-то», берёт средний темп, не забывая, конечно же, с нажимом обводить все самые чувствительные места на горячей плоти. Эндрю, очевидно, тоже теряющий самообладание (которое, Нил догадывается, такое же крошечное если дело касается его), скрещивает лодыжки у него за спиной, прижимая ещё ближе и сдавливая голову бёдрами, на которых, скорее всего, останутся небольшие синяки — Нил слишком сильно сжимает их пальцами чтобы это прошло бесследно. Его пальцы подрагивают в спутанных рыжих волосах, но так и не сжимаются сильнее, чего не скажешь о второй руке, царапающей весьма не дешёвую кожу (бедные сидения, им только недавно поменяли обивку). Нила это забавляет и он не сдерживает забавляющегося хмыка, после которого чужая поясница не совсем изящно, но очень соблазнительно, выгибается, и Эндрю заканчивает задушенно всхлипывая.       Следующие мгновения Нил упорно игнорирует покалывание в коленях, так и орущих о том, что ему уже не двадцать, и что с последствиями таких вот выкрутасов (особенно если они следуют за активной тренировкой) он будет разбираться очень болезненно и мучительно. «Имей совесть, Нил.» — почему-то говорят ему колени голосом Ваймака.       Дослушать нравоучения Нил не успевают — его очень ощутимо тянут за волосы наверх, и, ну, он поддаётся, потому что поддавался всегда и менять ничего не планирует. Эндрю целует его — мягко и нежно, поглаживая шрам под глазом подушечкой пальца и массируя корни на затылке, и Нил плавится, ластится к тёплой ладони, прижимаясь грудью к груди, чувствуя биение чужого сердца и делясь своим. А потом воздух вылетает из лёгких, когда рука Эндрю, потерянная на несколько мгновений, неожиданно находится у него в трусах, сжимающая его очень просящий прикосновений член.       Эндрю медленно водит кольцом пальцев вверх-вниз, сжимая чуть сильнее у основания и почти полностью расслабляя у головки, касаясь её ногтем, нажимая на щель большим пальцем и двигая им в стороны, размазывая непрерывно текущую смазку. Он опускает и вторую руку между ними, стягивает шорты с ног Нила и под цепляет резинку боксёров одним мизинцем, чтобы чуть-чуть оттянуть и со звонким хлопком о кожу отпустить. Нил равно дышит, срываясь на стоны, почти наваливаясь на Эндрю, но кое-как удерживая себя на руках, вовремя вцепившихся в многострадальное кресло. Эндрю лижет его губы языком и захватывает своими, кусая нижнюю зубами, посасывая её и довольно ухмыляясь.       Боксеры Нила всё-таки оказываются там же где и шорты, а сам он почти полностью лежащим на переставшем его изводить Эндрю, быстро двигающему кулаком по его члену. Пружина, скрученная до упора и готовая вот вот лопнуть, резко раскручивается и возвращается в изначальное состояние, а Нил дрожит, хватая ртом высушенный воздух, обжигающий лёгкие, и такие же хриплые, как собственные, выдохи. Он разжимает одеревеневшие пальцы и осторожно опускает руку вниз, касаясь чужого живота, размазывая по дрожащим мышцам собственную сперму.       На то, чтобы прийти в чувства уходит минуты две, а вот на то, чтобы убрать последствия чужого возбуждающе-привлекательного вождения — в несколько раз больше, потому что «блять, Нил, куда ты дел салфетки» и «да я их в бардачок клал», а ещё «ну так и где они» с «а я ебу», ну и конечно же «ёщё бы ты салфетки ебал» парированное искренним «иди нахуй».       И вот теперь они сидят на всё ещё хранящем тепло капоте, обдуваемые лёгким, приятно-прохладным ветром, едят купленные, только-только приготовленные горячие хот-доги, опираясь друг о друга и тихо смеются, продолжая разгонять уже доведённую до абсурда ситуацию, увиденную во второсортной комедии ещё неделю назад. И возможно они подвисают где-то на середине диалога, просто безотрывно смотря друг на друга, потому что пялиться любят оба. Оба признают это и не собираются что-то менять.       А упавшую на асфальт бумажку из-под хот-дога Нил поднимет как только они перестанут целоваться. Честно.