Бездна

      Бег. Бег. Бег. Падение. Бег. Бесконечный. Изматывающий. Остановиться сейчас — остановиться навсегда. Что сзади — неизвестно. Только давящее чувство, тревожные возгласы, рвущиеся изнутри: нужно бежать. Пока ноги не сотрутся в мясо; пока сердце не остановится. Пока не догонят. Нельзя оборачиваться, нельзя останавливаться. Нельзя, нельзя, нельзя. Впереди обрыв, а это значит, что нужно выбрать только одно: прыгнуть в бездну или остановиться. Останавливаться нельзя.       Глаза бегают по потолку без возможности сфокусироваться на одной точке. Всё мельтешит. Потолок то ли серый, то ли ярко розовый, над телом склонились какие-то фигуры, которые сливаются в один калейдоскоп. Единственная мысль в голове: «Придурки, не закрывайте мне обзор на серое пятно». На потолке виднеются волны, а потом все смешивается в воронку. Так странно: он никогда не видел водоворот, но кажется прямо сейчас его затянет на самое дно. Или может это смерч? Смерчь и смерть так созвучны. Губы двигаются, повторяя эти слова одно за одним. Побеждает всё же смерч. Значит до смерти ещё далеко.       Жжение в носу перебивает все мысли. Егор просыпается в холодном поту. Попытка открыть глаза оборачивается полной неудачей. Болезненной и мучительной неудачей. Вдохнуть не получается ни ртом, ни носом. Острое удушье и дезориентация. На затылке чувствуется что-то чужеродное. Егор пытается откинуть голову назад, но его только сильнее погружают на глубину. Осознание приходит не так быстро, как хотелось бы. Тело машинально дёргается, пытаясь вынырнуть из холодной толщи воды. Егор не понимает, в какой момент легкие снова наполняются воздухом.             Откуда-то доносится еле различимый цветочный аромат. Тело будто не своё, к тому же ещё довольно тяжёлое. Открыть глаза оказывается затруднительно: что-то мешает. Что-то густое и рыжее.       — Блять, Песков, ты тут подохнуть решил?       — Что? — в полусонном состоянии спрашивает Егор       — Ниче. Ты со мной или у тебя снова галлюны? — приподняв одну бровь произносит Руслан.       Холод как-то резко расползается по телу. То ли из-за капель, стекающих с волос на тело, то ли от резкого пробуждения. Он осматривается по сторонам и не понимает, что именно его напрягает. Отдалённо знакомая зелёная ванная комната. Только не хватает сломанной крышки унитаза. Нет, тогда было не так. Егор заторможенно открывает и закрывает глаза в надежде, что что-то поменяется. Неужели Руслан прав и это снова глюки? Каша в голове. Почему снова? Раньше такого не было. Только во снах. Или это была реальность? Спокойно, Егор, нужно раздуплиться. Когда — тогда?       Идиот, какой же идиот. Дежавю на пару с помутнением рассудка. Изменённая реальность. Нет, когда он пил, было не так плохо. А что он пил, где и сколько? Не время задаваться такими вопросами. Никогда не парился по этому поводу, поэтому похуй.            — Песков, я с кем разговариваю? — Руслан щелкает пальцами перед глазами. Такое раздражающее действие. Не получается сконцентрироваться ни на чём. От каждого движения будто остается след.       — Да ты заебал. Можно мне в себя прийти? — вымученно и, пожалуй, слишком медленно мычит Егор.       Некоторое время он трёт глаза и виски. Руслан терпеливо стоит над ним. Веки такие тяжелые, что он еле-еле держит глаза открытыми. Такой слабости в теле не было ещё никогда.       — Не смей закрывать глаза, придурок! — будто сквозь беруши слышится чей-то голос. Нет, они точно одни в квартире. Кроме него и Руслана здесь не может быть никого. Егор не может заснуть, если нескромных размеров тушка Руслана не лежит рядом.       Руслан, в свою очередь, не ложится, пока не выгонит всех из дома. Этот голос… Нет, он точно не принадлежит сожителю. Он грубоватый, но женский? Очередная пассия Руслана? «Да нет же, идиот!» — жаль, что нельзя регулировать громкость своих мыслей, иначе от громкости этой фразы у Пескова бы взорвалась башка.       — Мама? — кажется, он сказал это вслух. Одна мысль о маме мгновенно заставила взбодриться. Правда эффект прошёл при первом же простреле в висок. Адская боль. Невозможно терпеть. Будто и правда пулю пустили.       — Кстати о матушке! — звонкий голос Руса режет уши, а вместе с ними и все внутренности, вызывая только отвращение и агрессию. — Ты давно ей звонил?       Точно. Это было долбанное ведро с водой. Неужели самый эффективный способ разбудить человека — это утопить его? Откуда, интересно, взялся этот фетиш. Теперь это хотя бы Руслан и они находятся в их квартире.       — Сукин сын! Я думал, ты подох! — мерзкий мужской бас пробивается через шум в ушах. — Знал бы, что ты так поступишь, — сразу бы прирезал. Да от тебя даже так толку бы не было, щенок.       Егор жадно хватает носом воздух и рефлекторно готовится к следующему погружению. Каждый раз может стать для него последним. Гребанный Руслан, да где его носит? Чтоб он ещё раз ввязался в его авантюру.       Кровь — она повсюду. Собственные руки трясутся. Все в крови. Почему она разноцветная будто блики бензина на солнце? Они все мертвы. Все до одного. Егор падает на колени и заливается истошным криком. Настолько, что барабанные перепонки готовы лопнуть. Лужи крови. Осколки стекла. Пули в стенах. Будто в другой реальности Егор подползает к телу Руслана. Тот вроде даже улыбается, когда видит лучшего друга. Но пульса нет. Дыхание остановлено. Это конец. Свет пульсирует в глазах у такт музыке. Он видит текст в этом проклятом свете. Глаза будто кто-то держит открытыми. Ебучая реанимация.       — Тебя это ебать не должно, — Песков отвечает сквозь стиснутые зубы, слегка прищурив глаза. Будто не своим голосом. Чей это голос? Может его отчима?       В следующую секунду в него летит то самое злосчастное ведро, с которого началось это ублюдское утро, оставляя за собой приличного размера лужу и Егора, мокрого с головы до ног. В ответ на этот выпад он лишь отворачивается, предварительно цокнув: привык уже ко всем выходкам Руслана. Проще игнорировать их.       — Не поверишь, я абсолютно солидарен с тобой — это меня ебать не должно. Тогда следующий вопрос: какого хуя бесконечно уважаемая Юлия Валерьевна звонит мне и интересуется, куда пропал её сыночек? Раз уж мне пришлось прикрывать твою задницу в очередной раз, я имею право знать: как давно ты матушке звонил?       Вообще-то его мать зовут Ирина Анатольевна. Кто такая Юлия Валерьевна? Кажется, какая-то бабка с их двора. С чего Руслан решил, что она — мать Егора.       Слова сливаются в единую кашу, не позволяя вычленить из них хоть что-нибудь более-менее понятное. Единственное, что воспринимается сознанием — имя матери. Как там Руслан сказал? Ирина Анатольевна. Последний вопрос крутится в голове как заевшая пластинка: как давно как давно как давно как давно… Егор не помнит. Он даже не уверен в том, что правильно понимает Руслана. Какой вопрос Рус задал? Он вообще здесь или это очередное болезненное наваждение?       Всё, что ощущается теперь — это скорость. Ублюдский ветер, который ебашит в лицо.       — Неделю назад, — выдаёт Песков, не задумываясь ни на секунду. Главное звучать уверенно.       — Месяц, Пёс, — как же ему безразлично. Хоть день, хоть месяц — всё равно все дни сливаются в единое целое. — Блять, да ты меня слушаешь вообще? — крепкие руки хватают за ворот, кажется, рубашки. Почему он вообще в рубашке? Помнит, что в последний раз пил в какой-то ярко-оранжевой футболке — очевидно, чужой. Всё происходящее воспринимается настолько замедленно, что Песков начинает сомневаться: проснулся ли он вообще?       Руки на теле отзывается рвотным позывом.       —Переверните его, он сейчас захлеблется!       Кто — он? Егор захлеблется разве что в ведре, в которое Руслан его окнул.       — Слушаю-слушаю, — очевидная ложь, но тем не менее эти слова заставляют Руслана сбавить обороты и отойти в другой угол ванны. Какой ванны? Тут только что был душ и пульсирующий свет. Прямо как в тот раз в реанимации.       Что-то снова мельтешит перед глазами. Теперь явно различаются синие и красные огни. Рядом нет никого: блаженное спокойствие. Музыка звучит будто под водой. Точно. Вода.       Егор считает до пяти и Рус наконец дает ему вынырнуть.       — Ты чё упоролся?       Да, типичная остроумная фразочка Руслана       — Слушаю-слушаю, — очевидная ложь, но тем не менее эти слова заставляют Руслана сбавить обороты и отойти в другой угол ванны.       Башка раскалывается невозможно. Пескову, если честно, абсолютно всё равно и на родителей, и на заведённого Руслана, и на то, где сам он находится. Ванная выглядит отдалённо знакомой — уже хорошо. Всё остальное вторично.       — Она спрашивала, почему ты на звонки не отвечаешь и как там учёба. Она всё ещё не в курсе? — в голове вырисовывается вполне очевидный вопрос: кто — она? Следующий: какая нахрен учеба?       Егор завис на том моменте разговора, в который в него прилетело ведро воды. Благо, мозгов ещё хватает, чтобы не озвучивать эти мысли. Остаётся только додумывать всю логическую цепочку.       — Ты же не сказал ей, да? — остаётся призрачная надежда, что он всё понял правильно. И что Руслану хватает наглости врать чужим родителям.       В смысле не сказал? Егор недавно был у нее и сказал, что давно уже не учится. Это же было пять минут назад? Он разговаривал с ней по телефону, а она долго орала на него.       — Ещё чего. Я за тебя отдуваться не собираюсь. Только, прежде чем звонить, придумай более правдоподобную историю, чем в тот раз, когда ты за неделю слил пятьдесят кусков.       Егор уже и думать забыл о своём прошлом проёбе. А Руслан помнит. Прекрасно помнит. Друг называется. Благо, родители доверяют этому другу практически безоговорочно. Тогда отмазал. Сейчас вряд ли сработает. Хотя, проблема скорее в том, что сам Рус не согласится. Это, видите ли, противоречит его принципам. Моралист херов.       — Спасибо, — коротко и содержательно — единственное, что Песков может выдавить из себя сейчас.       — На том свете отблагодаришь, — кажется, сквозь зубы проговаривает Руслан и удаляется из ванной.       Нет, всё же побеждает смерть. Или любовь? Какая нахрен любовь, Песков никого не любил в своей жизни, кроме себя. От смерча кружится голова. Опять рвотный позыв. Отвратительный привкус. Чёрное пятно перед глазами. Он слышит тишину. Она такая умиротворяющая.       —Ты давно матушке звонил?       — Да вчера с ней разговаривал, — хрипло отвечает Егор.       Песков вытирает лицо тем, что первое попадается под руку: не обблеванная футболка и на том спасибо.       Лужа на полу так и остается проигнорированной. Может, высохнет сама, если её так никто и не решится вытереть. Судя по масштабам, скорее покроется плесенью. Это Егора не интересует абсолютно: давно свыкся с условиями, в которых они живут — лишний заплесневевший участок погоды не сделает.       Он открывает глаза и видит плесень повсюду: на своих руках и ногах, на людях, окружающих его. Даже на сраных креслах. Странно, тут были только табуретки.       —Соколов, держи глаза закрытыми, — текст проносится перед ним в абсолютной тишине. Он научился видеть мысли? Почему над ним стоит человек в маске и со скальпелем?       Попытка встать — очень смелое намерение с его стороны. Ног он не чувствует. Всего остального тела, впрочем, тоже. Ощущается только боль где-то в пространстве, но где конкретно — непонятно Белая комната. Абсолютно белая       За дверью комнаты доносится голос, от которого уже порядком тошнит. Из-за шума в ушах нельзя даже разобрать, что тараторит Руслан. Егор мысленно отмахивается и сосредотачивается только на том, чтоб правильно распределить вес собственного тела на конечностях и не упасть лбом на мокрую плитку. Рядом костыли. Он что сломал ногу?       Пространство вертится с новой силой, но на ногах Песков, на удивление, удерживается. Если бы не стенка, в которую он вжимается плечом, определенно упал бы. Тогда бы все попытки встать разом бы оборвались. Лучше уж остаться разлагаться на полу.       Не отрываясь от холодной стены, Песков двигается по направлению к дверному проёму. Ноги даже почти слушаются его. Весомым препятствием оказываются разбросанные по полу вещи. Их Егор отодвигает ногой вслепую, наощупь. Но о какой-то предмет всё же спотыкается.       — Куда ты идёшь, дебил? — произносит он вслух, но голос слишком чужеродный, очень писклявый, как у девки.       Взгляд сосредоточен только на выходе, а все силы направлены на то, чтобы не блевануть прежде времени.       Внезапно на горизонте появляется массивная мужская фигура, что заставляет Егора даже сделать полшага назад — от удивления. Под нос пихают стакан, и Егор мысленно молится, чтобы в нём была не водка. В действительности, он даже подумать не успевает. Руки рефлекторно берутся за стакан и подносят его к пересохшим губам. Жажда не ощущалась так остро до тех пор, пока первые капли воды не попали в рот. Чужая рука заботливо придерживает стакан, потому что собственные руки трясутся неприлично сильно. Песков даже этого не замечает.       Обращает внимание тогда, когда полностью осушает стакан и выпускает его из рук. Если бы не Рус, он бы разбился на кучу мелких осколков. Рус, в целом, уже выучил этот урок: посуды в доме практически не осталось. Единственный стакан он бережёт, как может.       Егору мало, слишком мало, до одурения мало воды. Он прокашливается и облокачивается обратно на стену, которая оказывается единственной опорой и поддержкой в данный момент. По крайней мере, холод, исходящий от неё, мало-мальски облегчает страдания. Он бы и облизывать её принялся без задней мысли.       Благо, рассудок ещё не настолько в отлёте. Благо, рядом Рус, который способствует этому. Тихо вздохнув, он подхватывает Егора под руки и помогает ему наконец покинуть злосчастную ванну. Даже усаживает на диван из дружеской солидарности.       Не знай Песков Руслана так хорошо, подумал бы, что тот действительно переживает за состояние друга и пытается помочь облегчить гребанное похмелье. Но Рус делает это, только чтоб Егор под ногами не мешался и не доставлял ещё больше проблем.       Борясь с дрожью в руках, Егор нащупывает что-то мягкое и тёплое, кое-как укрываясь этим. После смены локации морозит жутко. Почти сразу же плед оказывается откинутым в сторону: нет, всё же жарко. Трусить начинает сильнее, от чего ощущение температуры окружающей среды становится ещё более непонятным. Даже зубы стучат неконтролируемо, что не обходится без внимания. Руслан, уже одетый в классический костюм, который откопал Бог весть где, снова маячит перед глазами со стаканом. Судя по цвету жидкости, в этот раз там точно не вода.       Горло и пищевод горят от вливаемой жидкости. Перед глазами кислотные огоньки и мошки. Огромный рой мошек, что лезут в нос и глаза, Егора трусит от этого. Они щекочут и заставляют его блевать. Он до одурения их боится. Тело извивается будто в конвульсиях. Егор осушает стакан, даже не поморщившись, и откидывает голову назад. С молчаливого согласия Руслан всё же накрывает его пледом.       — Куда ты такой нарядный собрался, — вот и силы легонько улыбнуться появляются.       — К бабке заскочить надо. Продукты завезти и по поводу квартиры вопрос обкашлять. Я говорил уже, — голос снова звучит где-то в отдалении, судя по звукам, из толчка.       Они же недавно покупали продукты, что Рус несёт?       В отличие от Пескова, Руслан внук примерный: каждую неделю свою родственницу навещает, даже материально помогает порой. По его поведению и образу жизни сложно подумать о чём-то таком. Но и занимается он этим не из особой любви и даже не по доброте душевной. Быть заботливым внуком не так тяжело, когда знаешь, что стоит на кону: неплохая трёшка в центре города, куча солидных украшений, отложенная на похороны пенсия и машинка, хоть и старовата, практически не ездит, но Рус комментирует это коротко и ясно: раритет. Вклад в будущее, так сказать.       — Ты же только завтра к ней собирался.       — Ну, так с добрым утром, Пёс, — голос снова становится громче и отчётливее, слышится звук застёгивающейся молнии. — Мы с тобой больше суток в отрубе провалялись. Я честно начал подумывать, что ты уже коней двинул.       — Поэтому решил меня утопить? — в голосе еле заметная усмешка. Егор даже не удивляется очередному марафону сна. Не рекорд даже. «Двое суток гуляем — сутки спим» — привычный график. Как же рёбра болят. И кишечник выкручивает. Собственный голос похож по вкусу на прокисшее молоко.       Он подходит к холодильнику и пьет первое, что попадается под руку. Молоко. Они вроде вчера его покупали. Пожав плечами, Егор открывает бутылку. И сразу же выплёвывает комковатую жижу. На вкус, как отвратительно болотный цвет с нотками зелёно-кислотного.       — Ничего личного — просто социальный эксперимент, — Песков готов поспорить, что Руслан в этот момент безразлично пожимает плечами и вскидывает брови, поджимая уголок губ.       — Вали уже, экспериментатор херов, — Егор машет рукой в его сторону. Не факт, конечно, что угадывает местоположение Руслана.       — Таблетки на столе, бутылка там же. До толчка, надеюсь, в случае чего доползёшь. Из квартиры, по возможности, не выходи, — да этот сукин сын натурально издевается, — ключи оставляю дома.       В ответ Егор лишь мычит. Может и не мычит, но речь звучит настолько неразборчиво, что проще принять её за произвольный набор звуков или смерть цветов радуги, только мутных оттенков. Остальное время проходит в полном журчании. Так даже лучше: ничего не раздражает ротовую полость. Зато от резкого хлопка дверью Песков почти что подпрыгивает на ноги. Открывает глаза и окидывает взглядом тюремную камеру — это просто Руслан ушёл, ничего криминального не случилось.       —Я найму тебе лучшего адвоката, Пёс. Ты тут не останешься.       Сердце всё равно бьётся как сумасшедшее. Уже больше по привычке, нежели от реального испуга. Гребанный рефлекс на громкие звуки.       Состояние, в котором он находится, начинает порядком надоедать. А сделать-то он ничего не может. Постепенно сползает на пол с призрачной надеждой, что это хоть как-то поможет. И ведь помогает. Немного не так как планировалось: Егор просто вырубается. Сам даже не понимает этого. Вроде прикрыл глаза на секунду, а комната уже залита светом заходящего солнца.       Сколько вообще было времени, когда его разбудил Руслан? Вообще-то Егор уже не уверен в том, какое на дворе время года. О месяце или числе даже речи не идёт.       После короткого (короткого ли?) отключения, Песков чувствует себя получше. Даже с пола поднимается без посторонней помощи. Маршрут выстраивается прямиком на кухню. В рот залетают таблетки из всех бластеров, разложенных на столе. Что-то из этого да должно помочь. Залпом Песков выпивает два стакана воды и, еле перебирая ногами, плетётся в ванну.       В зеркало он пялит добрых пять минут, а там может и все десять. Как ни старается, не может узнать себя в отражении. Когда он последний раз вообще видел себя? Вопрос так и остаётся без ответа. Отросшая щетина уже неприятно колется. Не то чтобы это мешает, но подбешивает. Песков без задней мысли берёт лезвие, которое, судя по виду, лежит на этом месте с самого их переезда в квартиру. Решив, что достаточно будет просто смочить лицо водой, он проводит лезвием по лицу. Руки очень не вовремя начинают трястись, но препятствием это не кажется. Егор даже не сразу понимает, что что-то не так. Кровь течёт по щеке. Глазам своим он перестал верить ещё неделю тому назад. Двигает лицевыми мышцами и отчётливо чувствует боль. Лезвие отправляется туда, где лежало прежде. Песков с некоторым отвращением смотрит, как кровь капает в раковину. Позорище ебанное, даже побриться нормально не может. Сплевывает скопившуюся слюну, смывает кровь с бортиков раковины и со щеки заодно — действие абсолютно бесполезное, потому что кровотечение не останавливается. Егора это мало интересует. Он не предпринимает абсолютно никаких попыток обработать рану или хотя бы закрыть её чем-то.       Кровь — она посюду. На руках Руслан. Чей это крик? Ощущается как смесь красного и жёлтого. Если их смешать, то получится синий? Нет, дурак, красный поглощает зелёный. Он видит Руслана сквозь прищму красного цвета. Кровь чернеет. Их носа течет что-то чёрное. Он задыхается. Буквами перед глазами пробегает слово «Конец».       Егор чувствует, как тоненькая струйка стекает к подбородку, переходит на шею. Плевать. Он бы и забыл о ране, если бы она не вызывала соль. Странно, Егор думал, что перестал чувствовать боль ещё в последней браке.        На ватных ногах и в абсолютно дерьмовом настроении он возвращается к дивану. Падает на него, будто не человек вовсе, а мешок сахарной ваты.. Внушительный мешок. Руки шарят в поисках домофона. Песков и представления не имеет о том, где телефон мог бы находиться. Снова потерял что ли? Не должен был. Они с Русом ведь из квартиры не выходили несколько суток. На последней пьянке он совершенно точно держал фен в руках. С обреченным мычанием, которое своей звонкостью бьёт по собственным ушам, Песков заваливается в бок, приобнимая бред. Только сейчас он начинает чувствовать, насколько тошнотворный запах исходит от ткани.       Минута. Две. Три. Лежать уже становится мучительно. Только безнадёга дикая всё сильнее проявляется. И какая-то безосновательная тревога. Когда-нибудь это же должно кончиться? Как говорит его мать: труд — лекарство от всех претензий. Только бы в руки себя взять…       На четвертую минуту Егор не выдерживает зловонного запаха и поднимается. Плед отправляется в стиралку. Хорошо было бы предварительно проверить, не завелось ли в машинке плесени или чего похуже. За год чего только в этой квартире не происходило. Егор периодически задается ответом: как хозяйка ещё не выгнала их. Всегда получает вполне аргументированный вопрос: ей кристаллически похуй. Предыдущая владелица-то скопытилась здесь же, а у дочурки её и так жизнь шикарная. Ремонт в квартире делать не захотела, сдаёт за копейки, лишь бы недвижимость не простаивала. Дело её, а Егору с Русланом от этого только лучше. Фортануло всё-таки им с квартирой. Соседи либо глухие, либо мёртвые.       Мёртвые… мёртвые… Он бежит и с разбегу и падает в пропасть. Нет боли. Расслабление. И опять свет. Болезненное мычание. И опять красный свет.       На мозги никто не капает, заявы никто не катает, одним словом, сказка. На кухню Песков перемещается по счастливой случайности, пока собирает с пола всё, что можно отправить в стиркуб       Собирается весь их с Русланом гардероб и ещё несколько чужих вещей. Много стирать придётся. Взгляд топорливо пробегается по кухне и цепляется за потерянный домофон. От почек моментально отлегает. Егор пытается включить его, но безуспешно. Медленно же до него доходит идея поставить телефон на зарядку. Но всё же доходит.       Пока телефон преспокойно заряжается, Песков закидывает вещи в мясорубку, заливает какие-то средства, дай Бог, нужные, и в очередной раз падает на пол рядом с диваном. Ощущение, что марафон пробежал — не меньше. С выносливостью совсем туговато стало в последнее время.       Прибраться бы, но это, очевидно, произойдёт только на следующей неделе. Если Егор не забудет. Если захочет. Если доживёт вообще.       — Да будет жить Ваш друг. Мы сделали ему переливание. Важные органы не задеты.       В следующий раз глаза открываются, когда в дверной проём входит Руслан. Он с кем-то оживлённо разговаривает по телефону на повышенных тонах. Перед глазами визуализируется его недовольное лицо и руки, которые активно машут во все стороны.       Песков даже улыбается непроизвольно, когда видит наяву всё то, что напредставлял себе. Но Руслан как-то быстро прерывает свой же монолог и меняется в ногах. В глазах тревога проскакивает что ли? Да нет, бред какой-то. Тем не менее, подлетает к Пескову он слишком быстро, только для Егора это длится минуты час — не меньше.       Время будто замедляется, а звук выключается. Егор недовольно морщится от этих ощущений: слишком странно и непривычно. Холодные когти ярко ощущаются на щёках, возвращают в сознание. Под внимательным взглядом Руса становится не по себе.       — Воробьева, еб твою мать, тебя и на пару часов нельзя оставить? Откуда кровь?       Это же девичья фамилия матери. Он осматривается по сторонам. Почему он в школе и стоит у доски? Не узнает учительницу. Мама говорила, что у нее были рыжие вьющиеся волосы. Почему сейчас они синие с дредами.       Егор, честно говоря, сначала не понимает, о чём Руслан говорит. Неужели у друга галлюны начались? Медленно начинает доходить. И то только после того, как Руслан трясёт его за плечи, потому что ответа на свой вопрос не получает. Никакой реакции в принципе не получает. А Егор соображает до неприличия медленно.        Щёку прошибает боль, и вся ситуация проясняется. Он смеется. Звонко до неприличия. С оттенком малинового. Губы искривляются в неестественной улыбке. Картина наверняка жуткая. Он видит себя и Руслана со стороны с обвивающими их с ног до головы змеями. Но Руслан и бровью не ведёт; грубо отпихивает друга и уходит.             Сразу после этого Песков смеяться прекращает. Поднимается на ноги, стоит так с минуту, и садится обратно. Зачем вставал — непонятно. Реакция Руслана остаётся для него загадкой. Будто бы первый раз Егора в крови видит. У того ведь регулярно появляются раны, и историю происхождения половины из них не знает никто. Остальные либо из-за драк, либо из-за бытовухи. Но именно эта история кажется ему наиболее забавной. Побриться не смог — во даёт. Хотя приступ смеха скорее спровоцирован отчаянием.       Руслан возвращается с салфетками, ватным блитером и каким-то мотыльком в руках и сразу приближается к лицу Егора. Трёт сначала салфетками, а затем аккуратно проводит диском по щеке. Печёт неприятно, но терпимо. Песков не брыкается, не задаёт вопросов — себе дороже — просто позволяет Руслану делать то, что тот делает. Взгляд Егора сфокусирован исключительно на чужом лице, сосредоточенном и в меру улыбающимся.       — Я даже предположить не могу, что нужно было сделать, чтобы получилось это, — Руслан начинает говорить резко, делая акцент на последнем слове.       — Побриться пытался. Немного неудачно, — Егор отвечает с привычной усмешкой. Больше похожей на вкус сладкой малины в середине лета. Или сочный арбуз.       — Больше к колюще-режущим предметам не подходишь. Если в следующий раз палец себе отрежешь, в травмпункт поедешь сам.       Смешно, он ведь как-то заставлял парня отрезать себе палец гильотиной для сигар. Кровь у него кислотно-розовая, пересекающая в фиолетовой. Крики на вкус как острые крылышки.       —Объясняться там тоже будешь сам, — звучит вполне убедительно, но эта угроза работает только до завтрашнего дня.       — Так точно, — Егор тянет руку к голове, но его сразу же шепчут по ней.       — К пустой голове не прикладывают, идиот, — глаза у Руслана закатываются настолько сильно, что, кажется, проворачиваются на все двести девяносто. А нет, полный оборот это же пятьсот семнадцать градусов. Значит на девяносто девять. — Готово. Зашивать вроде не нужно. Потом пластик тебе налепим. Походи пока со своим привычным кислым ебалом, чтоб не кровоточило, — он поднимается на деревянные палки, но не отходит, смотрит выжидающе. Пахнет деревом. Нет, он же стоит на ногах. Ощущает прохладу пола. И прохладу на лице. Будто бы лопает пупырки на защитной пленке.       Егор хмурится, бросая молчаливое: «что?». В ответ ничего не получает. Всё тот же пристальный взгляд и сложенные на груди руки. Игнорировать бесполезно. Руслан слишком упрямый в этом плане. Егору приходится встать следом. На ногах теперь он держится намного увереннее, чем при пробуждении.       — В ванну пойдём, — Руслан просто разворачивается и уходит.       Пару секунд Егор просто хлопает глазами, но указание выполняет. Что ещё делать-то? По пути он осматривает пол. Проход стал гораздо свободнее, а ему даже благодарность за это не прилетела. Ну и ради чего старался? Вообще это как бы его обязанности — стирка и уборка. Да и все остальные дела по дому, которые уже очень долгое время игнорируются. Смирились, что в порядке и хаосе жить уже не получится. Не то чтобы сильно хочется. А сегодня Егор вот решил подвиг совершить, который по достоинству не оценили. Обидно, конечно. Потом вспоминается, что он сам Руслана мало за что благодарит. Все предъявы разом отпадают.       Егор становится напротив злосчастного зеркала в ванной, которое разбито на мелкие осколки, и краем глаза замечает, что ни следов крови, ни разводов от попыток вытереть её не осталось. Становится ясно, кто над этим постарался. Руслан заходит следом и хватает Егора за подбородок. Вертит голову туда сюда, и, ни слова не говоря, вытаскивает из шкафчика пену для мытья — так вот, где она лежала. Песков найти и не пытался.       Если уж Руслан решил побриться, зачем Егору за этим наблюдать? Помощь нужна что ли? Вроде сам всегда справлялся. Друг с тремором вряд ли упростит задачу. Его всё ещё трясет и он бьётся в конвульсиях, извергая пену изо рта. Эта же пена чудным образом размазывается по лицу самого Пескова. Щеку печёт неприятно, хотя рану Руслан пытается не задевать. В руках Егор видит свою же бритву.       — Не думал фокусником стать? — вопреки наставлениям Руслана Егор улыбается. В таком состоянии для него любые самые примитивные действия становятся чудом. Даже не успел заметить, откуда Руслан бритву достал. Слишком заторможенное восприятие. Подбешивать начинает.       — Если не хочешь второй шрам на щеке, то заткнись и не улыбайся, — Егор по тонкой грани ходит, велика вероятность, что Руслан взорвётся через пару неправильных жестов. Это чувствуется. Чувствуется боль от ударов по печень. Такую интонацию Песков знает наизусть. И последствия тоже.       В пору было бы немедленно расслабить лицо, откинуть все мысли и эмоции. А оно как назло не получается. Егор лыбится как интеллигент. Шакал на лице друга забавляет. Ну не может он спокойно смотреть на серьёзного Руслана. Слишком уж большая редкость. Не идёт ему быть таким. Взбешённым — да. Задорным — да. Раздосадованным — да. Но не внимательным и сосредоточенным. Не его это. Такой Руслан должен вызывать мурашки по коже. В обычном состоянии в эти глаза Егор бы не смог смотреть дольше секунды. А сейчас всё воспринимается чересчур комично. Сразу становится тепло. Будто его запутали в теплый плед и поместили под горячую воду. Рядом мурлыкает кот.       Сначала раздается громкий шлепок, а после жгучая боль. Голова по инерции проворачивается в бок. Улыбаться Егор не перестаёт. Пощёчина — именно то, чего стоило ожидать. Песков бы даже сказал, что легко отделался. Он разворачивает голову обратно, но как только видит Руслана, сразу прикрывает лицо руками и глухо смеется. Опять кровь течёт.       — У тебя, блять, припадок или что? — сталь в голосе оглушает сильнее пощечины, сильнее криков, сильнее, чем если бы прямо под ухом взорвалась граната.       Песков и ответить ничего не может: задыхается. Почему Руслан всё ещё не ушёл? Успокоить себя крайне трудно. А ведь когда-то Егор мастерски слёзы сдерживал. А потом в принципе улыбаться перестал на какое-то время. Вырвалось-таки. В самый неподходящий момент. Так проходит минута. Две. Три. Пять. На седьмой отпускает. Руслан так и стоит, не шелохнувшись. Егор не уверен, что тот вообще дышал и моргал всё это время.       — Успокоился или ещё полчаса здесь постоим?       Хочется огрызнуться в ответ. Рычание доносится где-то под ухом. И дай собак. Резкая боль в ноге. Шавка не отцепляется. Песков уверенно кивает и застывает с расслабленным лицом. По лицу вновь размазывается пенка. Руслан натягивает кожу на лице, вертит голову, как ему вздумается. От этого кровь идёт сильнее. Песков в это время пребывает где-то за гранью реальности: так легче не реагировать, проще расслабиться. Перед глазами полная темнота, которая будто пожирает снаружи. Чувствуется ножевое ранение в живот. Уже не страшно. Уже хочется прикоснуться к ней, слиться с ней. В лицо летят капли воды — утёк вполне очевидный.       Отражение в зеркале опять заставляет простыть. Теперь стало немного лучше. Порез на щеке как будто добавляет жизни к образу. По крайней мере видно, что он состоит из плоти и крови. Или же в нём течёт кислота. Он чувствует жжение в венах по всему телу. Или это в артериях?       Рус промакивает ведро полотенцем, после чего небрежно клеит пластырь; проходится по открытым участкам кожи кремом — чувствуется легкий холодок. Егора выгоняют из ванной почти что пинком под зад, напоследок закрывая дверь. Из источников света остается только мигающая в прихожей лампочка. И проекторы. Много проекторов. Он слышит пение своего любимого артиста. Как назло звонит телефон. Егор даже не включал его, так почему по всей квартире раздаётся этот убогий рингтон? Мамина любимая песня. Значит, включал. Ноги снова становятся ватными, и он буквально подлетает к телефону, чтобы взять трубку, пластилином ложась на диван.       — Привет, мамуль, ты как?       Не стоило ждать вменяемого ответа. Из телефона мгновенно раздаются крики, которые слушать невозможно. Хоть бы раз всё было по-другому. К сожалению, это невозможно. Егор даже не пытается успокоить свою мать. Она рыдает и просит его вернуться домой.       Егор отодвигает телефон подальше от уха и занимается своими делами, пока крик не прекращается, а интонация не становится спокойнее. Кажется, время уборки настало. Собирая мусор в пакет, который валялся где-то на кухне, Песков думает лишь об одном: хорошо, что он уехал. Гневные тирады не стимулируют его вылезать из ямы, в которую он собственными усилиями залез. В памяти как наяву прокручиваются все самые отвратительные моменты. Но за всё бремя, которое родственники не мельтешили перед глазами, он успел простить, отпустить, смириться, жить дальше. Не так счастливо, как об этом говорят в Интернете, но вполне терпимо. По крайней мере, теперь рядом люди, которые его понимают и изредка поддерживают. Всё остальное — пролистнутая страничка жизни, полная боли и бесконечных ссор. Егор уже не реагирует так остро, как год назад. Будто мигающие лампочки в больнице. У него неожиданно оказываются припасены резервные силы, чтобы оставаться в спокойствии и равновесии.       — Прости, мам, не было времени позвонить. По учёбе завал полный. Только и успеваю, что учиться, спать и есть. И бухать ежедневно. Мам, как же мне это надоело. Забери меня отсюла. Постараюсь звонить почаще, — возможно, его мать чувствует ложь, читающуюся между строк, но об этом они не говорят.       Егор научился профессионально пиздеть о своих успехах в учёбе, основываясь на рассказах своего окружения. Признаться матери, что все деньги, которые ему высылают на оплату учёбы, успешно пропиваются и протрахиваются, было стыдно. Не столько стыдно, сколько несправедливо по отношению к ней. Она ведь всё ещё надеется, что сын не пошёл по стопам отца. Зря надеется. Обнадёживать родного человека не хочется. Она не заслужила. Как же он её ненавидит и желает ей сгнить в той же канаве, в которой она оставила его умирать. В сорок лет. Нет, ему было десять Лягушки квакают настолько громко, что из ушей льется кровь. Он видит её в своем отражении на стене.       — И ты меня прости, Егорик. Ты пойми, я не со зла тебе всё это говорю. Беспокоюсь за тебя. Я ведь только лучшего тебе желаю. Эти слова воспринимаются тяжелее всего. Мать ведь говорит искренне. Егор не может полностью принять и осознать эти слова.       Через призму всех событий они воспринимаются крайне притворно. В нём наверняка говорят остатки алкоголя, которые обостряют копившуюся годами обиду. И всё же самый родной человек не желает ему ничего плохого. А он желает, чтоб её зарезали в подворотне. Он ведь так её любит. И скучает. Жаль, что понимание приходит слишком поздно. Тогда, когда он по уши увяз в этой трясине.       — Я понимаю, ма. Со мной всё в порядке, не переживай. Руслан держит всё под контролем и не даёт мне расслабляться, — в этой части он даже не врёт. Будь он один, не смог бы и копейки заработать. Нынче бредни приходят не совсем стабильно, но их хотя бы хватает. Да что там заработать — с постели бы вряд ли встал за чем-то, кроме бутылки водки, а со временем бы даже за ней не смог. Очень много светлячков.       — Очень на это надеюсь, — в голосе слышится её добрая нежная улыбка. Нежная как колотая рана от катетера. Егор недовольно морщится. — Про маму не забывай, Егорик. Пожалуйста. Хоть раз в неделю набирай. Я скучаю, — теперь она говорит намного тише и тоскливее. Слышать это Песков не может: сразу на агрессию пропирает.       Он сухо прощается, напоследок обещая перезвонить, как только закончит с важным проектом. Временные рамки предусмотрительно не озвучивает, чтобы не давать ложных надежд, чтобы она не караулила телефон весь день в ожидании звонка от сына. Он всё равно не позвонит.       К этому времени как раз появляется Руслан, только покинувший душ. Носится по комнате полностью обнажённый, чертыхаясь. Картина занятная. Егору до неё дела нет. Он поднимает глаза на секунду, а затем снова опускает их в пол. Разговор с матерью как обычно посеял в нём тревогу.       Её звонки ненадолго заставляют задуматься, мысленно порассуждать о текущей жизни, и уйти в ещё большее безвылазное отчаяние. Ну или не совсем безвылазное.       — Ну ты угараешь надо мной что ли? Где моя одежда? — уперев руки в бока, спрашивает Руслан.       — В стирке.       — Вся что ли?       — Та, что была грязной и валялась по полу, — Егор безразлично пожимает плечами.       — Заебись, Пёс, а ты не мог в другой день стиркой заняться? Чего ж тебя именно сегодня прижало?       — В шкафу оставалась какая-то. Можешь мою взять, если не найдёшь. В той, которую я собрал, даже из дома выйти стыдно.       — Да спасибо, блять. Будто бы меня это когда-нибудь заботило, — недолго простояв в своей довольно красноречивой позе, Руслан отходит к шкафу.       Краем глаза Песков видит, что одежда всё же нашлась — удивительно. А водолазку Руслан всё равно надел не свою. Она вся прогнившая и в плесени. Хотя это громко сказано. В этой квартире вряд ли осталось что-то «своё»: всё уже стало общим.       — Нет, я правда не понимаю, что с тобой сегодня. Хуже мелкого пацана. Я в няньки не нанимался, если что. Так что окислись, пока на улице не оказался. Я даже не посмотрю на то, что ты мой враг.       Этого и следователь ожидать от Руслана. Егор и сам понимает, что доставляет своим существованием массу неудобств. Раньше не так под ногами мешкался, а теперь постепенно становится обузой. Даже думать стало тяжело, о физическом состоянии речи не идёт.       Руслан заваливается на капот машины и приобнимает Егора за плечи. И что он пытается сказать этим жестом? Только что грозился из квартиры выгнать, а теперь мгновенно смягчился. С выводами, впрочем, Егор поторопился. Это становится понятно, когда Вован снова открывает рот.       — Послушай, Егорка, я уже говорил, что каждый раз из говна доставать тебя не собираюсь.       Он отключается и проваливается в беспросветную мглу. Перед глазами игры. Много игл. Они протыкают его тело. Электрический разряд. Больно. Очень больно. Из носа течёт желч. Он ничего больше не чувствует.       Настанет время, и добродушного Русика рядом не будет. Не подумал, что в этом случае делать будешь? То, чем мы тут занимаемся, конечно, хорошо, но так будет не всегда. Балласт в виде беспомощного пиздюка мне не нужен. Вспомни, на каких условиях мы переезжали, и проведи сравнительный анализ. Если, конечно, твоя тупая башка, — Руслан тычет пистолетом в висок, который тут же прошибает резкой болью, от чего Егор уводит голову в противоположную сторону, — ещё способна на это. Пуля прошла насквозь и вышла через противоположный висок.       —Он не выживет. Слишком много крови потерял. Извините, но переливание не помогло. Организм отвергает донорскую кровь.       Руслан рыдает. Какого хуя? Егор ни разу не видел его слез. На лице улыбка. Руслан рад, что избавился от друга.       — Да понял я, понял, — Егор зажимается, сводит плечи внутрь, пытается уйти от прикосновений Руслана. — День сегодня не мой.       — У тебя последний месяц «твоих» дней не бывает, — Руслан усмехается и хлопает по плечу товарища. — Ладно, расслабься. Загнул я чутка. На улице не останешься. Но за голову взяться я всё-таки рекомендую.       Истина остаётся за Русланом. Его способ преподнесения информации вызывает агрессию, но суть вырисовывается самой что ни на есть верной.       Песков уже достаточно оклемался, чтоб не уходить в отрицание, нарываясь на конфликт. Скажи всё это кто-то другой, был бы послан на хуй трижды вместе со всей своей родословной. К Руслану Егор привык прислушиваться. Эта привычка пока ни разу не подвела его. Они прощают друг другу многое, закрывают глаза даже на большие проёбы, относятся слишком терпимо к повадкам, характерам и выходкам друг друга. Иначе бы не ужились никогда. На других это правило не распространяется: не заслужили. Егору порой и представить трудно, что Руслан живёт с кем-то, помимо него. В голове этот факт не укладывается, звучит крайне нереалистично. И дело даже не в его сугубо субъективном мнении. Это общеизвестный факт: находиться с Русланом один-на-один в замкнутом помещении дольше часа невозможно. О регулярном пребывании в его скромной компании и разделении быта речи даже не идёт. Егору просто повезло. Правда, назвать это везением даже язык не поворачивается.       — Ты б не пиздел в мою сторону. Этот месяц разгрузочный был. Я между прочим подработку себе присмотрел. И клиентов нашёл на следующую неделю, — в календарь Егор до сих пор не смотрел. Воспоминания обо всех планах возвращаются в голову постепенно. Сохраняется совсем низкая доля вероятности, что все назначенные мероприятия он ещё не пропустил.       — Я удивлен, что кто-то всё ещё доверяет тебе свои машины. Нашёл бы себе что-то стабильное и постоянное. Не надоело ещё скакать по подработкам и над тачками издеваться?       — Главное — наработанная репутация и умение оценивать свои способности, чтоб эту репутацию не проебать. Негативных отзывов ещё не поступало.       — Мои отзывы не учитываются, я так понимаю?       — Ты сам виноват в том, что не умеешь со своей машиной обращаться, — Егор отстраённо пожимает плечами.       — Поумничай мне ещё тут, шкет, — Руслан легко треплет Егорк по волосам.       — Завали, а. Ему помочь пытаешься, а он ещё чем-то недоволен, — Песков цокает и задумчиво мотает головой. — У тебя я что-то тоже стабильной работы не наблюдаю, кстати говоря.       За эти слова ему по голове прилетает лёгкий щелбан. А она ведь так и не перестала болеть.       — Ты разницы не чувствуешь. У нас с тобой доходы отличаются колоссально. Напомнить, кто платит за квартиру и еду? Я думал, мы к этому разговору больше не вернёмся.       — А хрен с тобой. Даже спорить не хочу. — Вот и правильно.       Песков встает с дивана и проходится по комнате взад-вперёд, потягиваясь, разминая забитые суставы. Даже эти примитивные действия навевают на него жуткую усталость. Будь его воля, так бы и прирос к какой-нибудь горизонтальной поверхности.       Егор берёт со столика пачку сигарет и выуживает из неё одну штуку, сразу же поджигая. Остальная пачка вместе с зажигалкой летит в руки Руслана. После первой затяжки тело становится совсем невесомым. Кажется: ещё чуть-чуть и можно будет взлететь, растворившись в воздухе. Егор находит опору в выпирающем подоконнике, присаживаясь на него.       — Нас кстати в клубешник сегодня зовут. Пойдём? — Руслан выпускает дым и разваливается на диване на всё свободное пространство.       — Кто зовёт?       — Патлатый, Полупокер, Цыган, Игла и так далее. Короче все наши.       Единственная более-менее стабильная компания, которую они завели в этом городе. Для Егора они все изначально были чужими. Чтобы не проводить свои вечера в одиночестве, пришлось адаптироваться, привыкать к сомнительным знакомым Руса.       Даже спустя год довериться им полностью он не смог, но стал чувствовать себя более свободным и раскрепощённым. Егор этого не признаёт, но Руслан всегда говорит, что тот вписался к ним как родной с самого начала. Сам Песков до сих пор относится к ним с осторожностью — так говорит в диалогах с самим собой. На деле, эти люди стали ближе матери.       — По поводу?       — Тебе хоть когда-нибудь нужен был повод? Насмешил! Развеемся, отдохнём, повеселимся. Всё как всегда, — «как всегда» от Руслана не означает ничего хорошего.       — И ты как обычно в первую же минуту побежишь в туалет трахаться с очередной пассией, я угадал? — Егор даже не старается делать вид, что его это не задевает. Вроде бы пора привыкнуть. Вроде бы это одна из целей их выездов в клуб, вроде бы взрослые свободные люди, а всё равно обидно.             Потому что неправильно это — ехать на встречу с друзьями, чтобы ни секунды не провести рядом с ними.       — Не завидуй, Пёсик, будет и на твоей улице праздник. Или тебя тоже трахнуть за компанию? — другого ответа ожидать не стоило.       — Спасибо, обойдусь.       — Короче, ты со мной или нет?       Вопрос заставляет задуматься. Конечно, Песков был бы не против, если бы не знал весь вечер наперёд. Из раза в раз одно и то же. Алкоголь, танцпол, куча неизвестных людей вокруг, алкоголь, танцпол, алкоголь, пробуждение в незнакомом месте, головная боль, онемевшие конечности, крики чужого озлобленного парня. Последний пункт необязателен. А ведь он ещё от предыдущей попойки не отошёл. С другой стороны, киснуть дома хочется намного меньше, чем блевать в раздолбанном толчке.       — У меня башка трещит. Какой клуб? Я только из недельного запоя вышел, — здравый рассудок впервые побеждает.       — Как знаешь. Если станет скучно мариноваться в четырёх стенах, приезжай, — этот тон Руса отпечатался уже на подкорке мозга. Хрена с два всё пойдёт не так, как он изначально себе задумал.       — Ты всё равно уже всё сам решил. Никуда без меня не поедешь и в конечном итоге заставишь идти с тобой.       — И-мен-но, — протягивает Руслан. Слышно, как он наслаждается своей победой. Умеет же чёрт добиваться желаемого. Знает это, регулярно этим пользуется, ещё и кичится без конца. — Рад, что ты выучил этот урок.       — Иди ты, — Песков пальцами отстреливает сигарету прямиком в Руслана. Тот в ответ только смеется. Придурок. — Зачем тогда было интересоваться моим мнением? — вопрос заведомо риторический. То, какое влияние Руслан имеет над ним, иногда подбешивает.       С другой стороны, это уже давно стало обыденностью. Егор даже почти привык. Он ведь всё время, что они знакомы, полагается исключительно на него. Потому что Руслан, старше, опытнее, рациональнее. Потому что с самого детства только в нём Песков видел опору. С появлением Руслана появилась возможность делегировать хотя бы часть ответственности и проблем другому человеку. В нём была та опора, которой не было в родителях. Со временем Егор, конечно, научился справляться самостоятельно, быть отдельной независимой личностью, но по чистой привычке мнение Руслана остаётся приоритетным. Выдрессировал себе ручного пёсика. И, главное, верного до переломанных рёбер. В прямом смысле.       Резким движением Егор отрывается от подоконника. Спокойный вечер не удался. Смириться и принять свою участь — единственный выход. Хотя, в инвентаре припасён последний контраргумент, который Руслан без особого усердия разобьёт вдребезги.       — Сам только что сказал, что пора завязывать, а теперь тащишь меня обратно.       — Во-первых, я сказал не совсем это. Во-вторых, в этот раз я надеюсь на твою благоразумность. Верю, что она у тебя ещё осталась. Я ж тебе не запрещаю пить и отдыхать. Меру просто знай. Или хотя бы постарайся не творить хуйню, — забавно, что Руслан всё ещё верит. Даже у Егора начинают проскакивать сомнения.       С этой стороны зайти не удалось. Значит сопротивляться точно бесполезно. Остаётся только плестись в ванну, чтобы вынуть шмотки из стиралки и самому слегка освежиться. В люди выходит как-никак. Мероприятие нередкое, но запарное. Собираться у кого-то на хате всегда приятнее.       За время сборов Песков успевает закинуться ещё двумя обезболами и таблеткой от тошноты. К ночи хоть человеком себя начинает чувствовать. И это, если честно, удручает. Валяться на полу в тотальном непонимании этого мира гораздо приятнее на пьяную голову, чем заниматься тем же самым, сидя в салоне такси и на трезвую. Это быстро исправимо. Не зря согласился ехать. Сейчас бы лез на потолок от разъедающей изнутри пустоты. И всё равно бы приехал — неизбежный исход. Охранники на входе уже принимают Егора и Руслана за своих. Встречают их с улыбкой, приобнимают, похлопывая по спине, успевают даже короткий диалог завести, обменяться любезностями. Персонал клуба в принципе любит их компашку. Приходят регулярно, денег оставляют много, ведут себя не всегда прилично, но драки не устраивают, оборудование не ломают, посуду не бьют. Идеальные клиенты, если посмотреть на находящийся в клубе контингент. Как бы нынешний владелец ни старался сделать заведение более престижным, репутация уже устоялась. Это место больше воспринимается как притон, нежели приличный ночной клуб: предыдущий владелец постарался. Об этом Егор знает, потому что лично знаком с ним. А Рус в студенческие годы с его дочуркой встречался. С нынешним владельцем тоже пересекаться приходилось. Странный тип, но весёлый. Чересчур доверчивый, по словам Руслана. Может, именно это Егора в нём и настораживает.       Найти своих — задача трудная, но не невозможная. Минут пять блужданий вдоль столиков меж упоротых тел, и знакомые макушки попадаются на глаза сами собой. Уже успели напиться, пока Егор с Русланом ехали. Ещё друзья называются. Даже через громкую музыку слышится смех. Наверняка Патлатый что-то исполняет. Общаться в таких условиях сложно, но этот паренёк способен повалить всех одним жестом.       Настроение резко повышается. Несмотря на сохранившуюся головную боль и не совсем жизнерадостные мысли в голове, он рад видеть этих придурковатых.       Стукается со всеми кулачками и уваливается на диванчик, рядом с Витёк, ака Цыган. До барной стойки сейчас он не дойдёт — вероятность стопроцентная. Внаглую Егор забирает со столика чей-то стакан и осушает его в один глоток. Либо коктейль безалкогольный, что в их компании невозможное явление, либо слабоалкогольный, для разгончика. Этого не хватает. На его счастье, Валькирия, она же Валери, встает из-за стола. Он готов поставить на кон свою съёмную квартиру, что она направляется к барной стойке. Егор цепляет её за руку и тянет на себя, вынуждая наклониться.       — Чего тебе, салага?       — Возьми мне пару шотов Ягера.       — Только после того, как мы наконец потрахаемся.       — Валь, — Егор моментально хмурится. На неё, конечно, не сработает, но происходит это по привычке.             — Настанет день, и ты согласишься, — она дерзко улыбается и уходит.       Песков чувствует себя некомфортно. Музыка продолжает давить на уши. Вокруг все подпевают, пританцовывают, переговариваются. Он один сидит как неприкаянный. От Руслана уже и след простыл — ничего нового.       Песков так и застывает, уперевшись взглядом в переливающийся от прожекторов хрустальный столик. Белый свет снова играет в глазах. Снова шум какие-то приборов. Пик. Пик. Пик.       Витёк пихает его в бок, отвлекая от глубоких мыслей. А были ли вообще мысли в голове? Пес не помнит. Вряд ли. Они в последнее время в голове напрочь отсутствуют, если нет соответствующего повода. Перед носом Егора мельтешит протянутая сигарета.       — Киснуть дома будешь, а здесь надо кайф ловить, — улыбаясь, говорит Цыган. Егор возвращает ему улыбку и подпаливает сигарету. Внезапно получается отвлечься, расслабиться. Без алкоголя всё равно не то.       —Нет, Пёс, ты мне теперь должен минимум массаж ног. Там пиздец какая очередь, — внезапно появившаяся у его уха Валькирия заставляет вздрогнуть. А в следующую секунду расплыться в искренне радостной улыбке, которая отдаётся болью в щеке. Блядство.       Два несчастных шота отправляются прямиком в руки. А ведь надежды на Валькирию не было. Егор готов хоть сиюсекундно за массаж взяться. Ему только что буквально спасли жизнь.       А дальше всё идёт как по маслу. Даже голова перестает болеть. Музыка уже заполняет тело и даже заставляет пританцовывать, правда, на месте. На танцпол Песков выходить не собирается — так шансы подцепить кого-то снижаются. Сегодня не хочется. Сегодня тошнит от прошмандовок.       К барной стойке Егор бегает как по расписанию. Раз на четвёртый заебывает. Место как раз освобождается. Теперь уж можно беспрепятственно спиваться. Всё равно даже на то, что по бокам и сзади его регулярно толкают. Абсолютно до пизды, пока он растворяется в стакане и задушевных песен про алкоголь, сук и деньги. Атмосфера, что надо, если бы количество находящихся рядом людей не увеличивалось в прогрессии. К нему никто не приёбывается, значит можно этот факт игнорировать.       Накаркал блять. Симпатичная девчуля тут как тут оказывается рядом. Песков ловил на себе её взгляды — вполне однозначные — битый час, но только издалека. Теперь она слишком близко. Решилась-таки, похвально. Вот только Егору чертовски насрать и на неё и на её скромную компанию. Ещё и подлизывается, ножки свои оголяет, притирается так интенсивно, что Песков уже не уверен, не больная ли она. На голову так уж точно. Другие к нему не клеятся. Как магнит для конченных баб. Он пытается отпихнуть её от себя, уйти от соприкосновений с открытой кожей, а она как назло едва на коленки к нему не залезает. Надоедают такие настойчивые, такие уверенные в своей привлекательности. Абсолютно бесполезные пустышки.       Два шота — он перестает обращать на неё внимание. Ещё два шота — уже без особого отвращения принимает все пошлости, которые нашёптывают ему на ухо. Шот — они целуются, даже не целуются — облизываются. Мокро, мерзко. Заводит же блядь. Два шота — Песков не помнит, как они оказываются в туалетной кабинке.             Тошнотворный запах. Воротило бы невозможно, если бы рецепторы в какой-то момент не отключились. Кабинка знакомая. Тут где-то должна быть оставленная Песковым кривая надпись: «секс для бедных». Какой же идиотизм. Но в его случае звучит очень реалистично. Учитывая, что писал он это ровно в тот момент, когда на нём скакала тощая блондинка. В тот момент фраза как нельзя лучше описывала ситуацию, потому что они вдвоём пропили свои последние деньги и секс стал единственным развлечением.       Разукрашенная шалава уже стоит перед Песковым на коленях, тянется к ширинке. Егор старается не думать об этом. Ненавидит такие моменты всей душой. Никакого морального удовлетворения не получает. Ладно б ещё в его вкусе была. Или хотя бы симпатичная. А эта выглядит так, будто сегодня-завтра сдохнет. Её даже не жалко. Такие не заслуживают жить долго. Разве что жить, чтобы обслуживать таких, как он. Песков делает ей одолжение, когда предоставляет член в её распоряжение. Наверняка такому убожеству и бомж бы не дал. А Егор вот благотворительностью занимается.       Как бы бедолага не старалась сосать, Песков просто не чувствует этого. Инициатива исходила с её стороны — пусть сама отдувается. Чтобы ощущать, Егор нужно усерднее, нужно жестче. Она берёт глубже. И никакого намёка на рвотный рефлекс. Вот же шваль.       — Блядь, уберись, — шлепком он убирает её руки с члена. — Сосёшь часто, а делать это хорошо так и не научилась, — после этих слов она стонет, не отстраняясь. Её ещё и возбуждают оскорбления. Джек-пот ебать! Если сука любит, когда с ней обращаются грубо, Песков не может отказать ей в удовольствии. Ему не сложно схватить её за волосы, насадить так, чтобы её потрескавшиеся губы упёрлись в лобок. А она всё кайфует.       Через тонкие стенки кабинки слышатся стоны. Отчётливые мужские стоны. Не один Песков, значит, развлекается подобным образом. Ему, по крайней мере, хватает мозгов делать это тихо. От такого минета даже томно дышать стыдно, не то что стонать. Парню по соседству видать попался экземпляр получше.       Деваха в руках Егора уже начинает брыкаться. Он даже не думает отпускать. Знает наверняка, что ей нужно ещё. Она недостаточно постаралась. Краем глаза он замечает, как она плачет. А вот это уже начинает возбуждать. Передохнуть ей Егор всё же дает. Не хватало ещё труп в глотку ебать.       Как только она присасывается обратно, стоны за стенкой становятся громче. К мужским прибавляются женские. И Песков готов поклясться, что в этой какофонии звуков он отчётливо слышит голос, который ни с каким другим не перепутать. Руслан, сукин сын. Меньшего от него Егор и не ожидал. Тот себя ведёт не хуже элитной бляди каждый раз, когда трахается. Иногда чересчур наигранно, но его партнёрши не замечают.       По вискам бьёт возбуждение. Давно пора. Теперь жалкое подобие минета хоть приносит удовольствие. Песков активнее двигает чужой головой по своему члену. Даже легонько постанывать начинает. Вот уж развезло с нихуя. Может сучка хоть стараться начала. Самой наверняка надоело.       Чужие стоны становятся только громче. Хватает считанных секунд, чтобы испачкать лицо девки в своей сперме. А она, дрянь, сидит на коленях с открытым ртом, легонько дрожит. Только теперь Песков видит, что она сидит с рукой меж своих ног, а её трусики валяются на заляпанном мочой полу, в районе унитаза.       Шум в соседней кабинке стихает резко, возвращая Егора в реальность. Он открывает дверь кабинки, хватает девушку за руку, приподняв, вышвыривает её за пределы, ногами провозит её трусики по полу вслед за хозяйкой — руками трогать их мерзко.       Он запирается в кабинке один. Натягивает на себя штаны, застегивает пуговицу и ширинку. Прокручивает в голове все события. Дверь дергается из-за того, что по ней бьют, доносятся истерические женские крики. Придушить бы мразь. В ноздри внезапно врезается едкая вонь. Горло моментально стягивает. Еле как уперевшись в стену, Песков скручивается перед толчком и блюёт. От горечи и кислоты, оставшейся на языке, его выворачивает ещё раз и ещё. Щёку режет. Пластырь оказался приклеенным к полу. Рана разошлась. Снова чувствуется кровь. Песоку сплевывает густую слюну и уже ничего не видит перед собой. Вытирает рот и щёку рукавом и выходит из кабинки, даже не промыв за собой. На удивление, за дверью уже никого нет.       Холодная вода ощущается приятнее всего за прошедший час. Он полощет рот, но от поганого привкуса рвоты избавиться не удается. Ещё раз сплёвывает слюну. Всё перед глазами вертится. В отражении на него смотрит какой-то труп с покрасневшим лицом и лопнувшими в глазах капиллярами. К горлу опять подступает тошнота, но сейчас её хотя бы можно проконтролировать. Ничего не видно. Глаза заплывают непроизвольным слоем влаги, от чего их ещё сильнее щиплет. Егор находит опору только в стене за спиной, не обращая внимание ни на что вокруг.       — Пёс, ты в норме? — уши будто закладывает на этой фразе.       — Рус, поехали домой, — Песков склоняет голову на грудь перед собой. Улыбается совершенно непроизвольно. Да когда ж всё это кончится.       Бег прерывается резко. Не потому, что впереди пропасть — потому, что страх отступает. Погони больше нет. А обернуться не получается: тело будто парализовано. Шаг назад сделать невозможно. Теперь уже накрывает паника. Он не знает, что делать. Он ненавидит делать выбор.       Он открывает глаза. Потолок — обычный, серый. Без волн. Без воронок. Руслан стоит рядом и смотрит на него с каким-то странным выражением лица.