Хьюман сто процентов

— Налетай, торопись, покупай хьюманпись! Вадькин голос слышен издалека, гудит по всему человеческому кварталу. Кажется даже, что в горло вживлен механический усилитель, но Вадька заверяет, никакого железа в нем нет. «Мясо без примесей» — это он сам так себя называет и с гордостью дает всем потрогать мягкую, как зефир, живую кожу. А если попадаются недоверчивые, с закатыванием глаз и цоканьем языка позволяет проверить себя на биодетекторе. Там всегда: «Хьюман сто процентов». Прямо сейчас у Вадькиного развала покупатель, так что я стою у криобаков и не отсвечиваю. — Чем докажешь, что не туфта? — гнусавит мужик в неоновой телогрейке, разглядывая разложенные на прилавке желтоватые бумажные квадратики. Биопротезом правой руки он то и дело поправляет на плече авоську, в которой жалобно звякают кругляши консервов. — Обижаете, дядя, — доверительно тянет Вадька. Глаза у него при этом светятся честно-честно, как сточная вода при фильтрации. — Эти бумагоносители мой дед провез на последнем межзвезднике, перед самым схлопыванием. — Ну-ну, — мужик зажимает ноздрю пальцем и высмаркивает на землю голубоватую кляксу. — Что есть-то? У Вадьки нюх на клиентские хотелки. Он с одного взгляда знает, кому какую хьюманписную страницу сунуть: кому — «Я помню чудное мгновенье…», кому — «Выросла репка большая-пребольшая…», а кому — «Тело предает меня, и альфа рывком вставляет в меня свой огромный…» Вот и теперь, когда Вадька тянет клочок с аккуратными строчками: «И одно только слово твердит Айболит: Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо…», мужик заинтересованно хмыкает. — «Лимпопо» — это типа че? Вадька не сомневается ни мгновения: — Это типа на Земле ругательство такое было. Гогоча, мужик подставляет запястье с коммом, тихо бипают снимаемые кредиты. Вадька улыбается во все зубы, а дождавшись, когда счастливый клиент скроется, опускается под прилавок. При виде торчащей оттуда бритой макушки я отлепляюсь от криобаков. Стягиваю кепку, смахиваю кротитовую пыль с лампасов, подворачиваю пальцы внутри кроссов. Попутно в который раз удивляюсь, зачем все это: зачем нужно было плющить головной щиток, пришивать белые полосы по бокам полимерного костюма и прошнуровывать термобутсы — но Вадька так делает, а значит, и мне надо. — Здаров, — я склоняюсь к прилавку. Вадька вздергивает голову от пухлой связки бумагоносителей, из которой он аккуратно вырезает страницу. С одной из таких я когда-то, запаниковав, и стырил себе хьюманское имя. — О, Му-му! — Вадька кривится в улыбке и выставляет мне в приветствие кулак. Я благодарно встречаю его своим. Благодарно — потому что когда в первую встречу он сцапал для знакомства мою ладонь, я, только-только влезший в хьюманский костюм, затрясся в космической силы оргазме. Кто ж знал, что паленая оболочка глючит именно в этом: адекватно переключая все остальные реакции человеческого организма на эргонское тело внутри, она оставила одну исходную повышенно-возбудительную реакцию: прикосновение ладони к ладони. А у Вадьки знаете какие ладони? Зефирно-мягкая кожа, размеченная нежными линиями, крепкие длинные пальцы… гладкие пластинки ногтей… и сжать он может так, что… Э нет, срочно думаем о другом, а то по руке уже пошли мурашки. Если тогда, в первый раз, удалось наврать про гравитационное похмелье, то во второй раз вряд ли прокатит. — Чего звал? — говорю я, засовывая кулаки поглубже в карманы. — Дело есть, — Вадька хватает меня за ворот и заставляет сесть на корточки за прилавком. — Доску объявлений сегодня видел? Кликнув коммом, он открывает на экране картинку. Я вглядываюсь, старательно избегая четырехглазого зубастого изображения моей собственной эргонской рожи, вот уже пять лет преследующего меня на каждой доске планеты с подписью: «Разыскивается». — Да все вроде старое… — Я отвожу глаза, вместо объявлений рассматриваю старый фототранслятор, прикрепленный под прилавком: Вадькин дед в молодости, точь-в-точь Вадька, с кепкой и лампасами — только с настоящими, и на фоне земного заката. Деда я не застал, знаю только, что он был гениальным механиком и что как-то спас мелкого Вадьку из пожара в трущобах. Вадька тычет под бок. — Вот это, «Ищешь грузчиков?». Смотри, номерок сорван. Я вчера видел, кто сорвал. — Кто? — Человек Землянина. — И что? — И то. Значит, во «Дворец» доставили партию старых земных артефактов. — А мы-то тут при чем? — При том. Мы придем: здрасьте, мы грузчики. А сами, пока то-сё, потихоньку взломаем тамошний сейф… — То есть это я взломаю? — уточняю я с вызовом. Эх, не надо было Вадьке видеть, как я управляюсь с механизмами. Но в первый раз я взломал жральный автомат и вправду случайно: банка маринованных грузячьих хвостов застряла, и я просто тыкал в кнопки — а они возьми и подчинись. Пришлось врать про вживленные отмычки. — Ну ты, — Вадька кивает. — Ты взломаешь сейф, и мы уйдем с добычей. Дед говорил, там такие богатства… Я кривлюсь. Пахнет это дело, как немытые криобаки. — Ладно тебе, не очкуй, — хмыкает Вадька. — Все будет чики-пуки. А пока что… я вот, — он достает сложенный бумагоноситель и сует мне в нагрудный карман. — Отыскал среди дедовых сокровищ. Тебе в подарок. Ого. — Подарок? — Ну… вроде как юбилей у нас, — Вадька дергает плечами. — Пять лет как закорешились. Я тянусь посмотреть, что там, но он качает головой. Смотрит как-то странно. — Потом откроешь… когда закончим. Я вздыхаю, смиряясь. Делаю последнюю попытку: — С чего ты взял, что нас вообще пустят? Вадька кривится своей фирменной улыбкой. — Потому что у Землянина один обязательный параметр для работников: «хьюман сто процентов».

***

Дворец Землянина — удивительная штука. Посреди бесконечных неоновых высоток он отстроил себе приземистую пятиэтажную коробку с имитацией серого кирпича. — Это ж надо иметь столько бабла, — мечтательно говорит Вадька и указывает на смешные наросты по бокам: — Бал-ко-ны… Пропускают нас на удивление просто. После того, как Вадька, лениво прицокнув языком, дает проверить себя на биодетекторе, меня даже не трогают. И вот мы внутри, таскаем по комнатам мешки и баки, а Вадька то и дело восхищенно шипит мне: «Смотри-смотри, ковер на стене!» или «Постер Агутина!» или даже просто: «Лыжи!» Улучив момент, мы скрываемся в спальне, и там, за картиной, на которой два голых хьюманса тянутся друг к другу руками, находим то, что нужно. Сейф у Землянина такой мудреный, что даже моим способностям непросто. Приходится долго вилять пальцами, прежде чем замок поддается. Но вот, наконец, клик! Дверца медленно отъезжает, открывая сокровище: переливающуюся светом вазочку, наполненую горкой ярких мелких штучек. Судя по запаху — еда. Это и есть богатства Землянина?.. Разочарованный, я отхожу, пропускаю Вадьку. А он заглядывает внутрь и издает восхищенный вопль. — Оно! Совсем как дед рассказывал! Вот эти, с шерстяными зверями, — «Мишка косолапый»… эти, с горбатыми, — «Ка-ра-кум»… а эти, с рыже-хвостатой тварью, дедовы любимые… — И что это вы, ребятки, тут делаете? — раздается сзади хриплый голос, и мы замираем. На пороге, перекрывая отступление, стоит инвалидное гидрокресло, а в нем — хозяин дома. Землянин. До плеч нормальный, а из ворота торчит старая рептилоидная голова. Вадька щурится. — Вы… не хьюман? Землянин дергает плечом. — Мы вот уже триста лет как сменили человеческое правительство, и до самого схлопывания планета была нашим домом. — Он укладывает чешуйчатые лапки сверху на одеяло. — Ну говорите, сопляки, почему я не должен прямо сейчас спустить на вас охрану. Чем можете выкупить ваши жалкие жизни? Вадька сопит и топчется, а потом вскидывает голову. — Бумагоносителем! Он того стоит, вот увидите… Я понимаю, о чем он. Достаю из кармана сложенную бумажку и протягиваю Землянину. Тот читает, и в узких рептильих глазах выступают слезы. Да что ж там такое?.. — Спасибо, пацан, уважил… — Утерев морду, Землянин протягивает лапу. Они с Вадькой сердечно жмут руки, а я леденею. Коснуться такой ладони хуже, чем выпить биоотходов — но не подставлять же друга. Сжавшись от отвращения, я тяну руку… но Вадька шлепает по ней. Говорит Землянину: — А у него это, криптонно-слизневой лишай, ему нельзя. Землянин морщится, кресло чуть дергается назад, открывая дорогу. Вадька хватает меня за запястье и припускает. Мы шмыгаем мимо охраны наружу, прочь из Дворца, прочь от опасности, а пропетляв по городу, ныряем в родные трущобы. Скрываемся за стеной заброшенной звездно-десантной парковки. Здесь темно и тихо, только светится невдалеке багровая энергоречка. Усевшись на метеоритные сколы, мы тяжело дышим. Я смотрю на Вадьку. — Ты… как давно знаешь? Он ухмыляется. — Про тебя? С первой встречи, как ты, дурачина, Му-му назвался. А потом, когда ты драматично кончил от рукопожатия, я допер, что ты и есть тот эргонец с объявления. — И… чего не сдал? Вадька тянет носом. — Дед про вас рассказывал. Что за вами охотятся, потому что вы живете на этой вашей райской планете и поклялись никому не открывать ее координаты. А потом в новостях показали, что рахставы сбили ваш транспортник и пытали пленных, но никто не выдал тайну. Я опускаю взгляд. — Как нам было выдать — точные координаты знает только наследник трона. Вадька хлопает меня по плечу. Немного сидит, а потом хмыкает. — Так ты чего, правда кончаешь от любой ладони? Наверное, нужно соврать. Но вместо этого я качаю головой. — Не от любой. Энерговолны багряно плещутся у наших ног, где-то за берегом гудит атомка, над головами нависает пара зеленобоких лун. Вадька смотрит на меня. Долго. А потом протягивает руку. У меня перехватывает дыхание. Коснуться его ладони это как на мгновение оказаться там, на той далекой планете, где все знакомое, теплое, мягкое. Доброе и безопасное. Чашка горячего шорклата. Шерсть домашнего мурслина. Вспышка родного солнца. Я все еще плаваю в этом счастье, когда чувствую, как Вадька касается меня губами. Хорошо, что в этом хьюманский костюм правильно передает реакцию: левой пятке космически приятно. От перегруза оболочка сбоит, проявляя эргонское тело. Вадька только хмыкает, укладываясь рядом на метеоритную щебенку. — Я, короче, тоже признаюсь. — Он глубоко, задумчиво вздыхает. — Хьюман я… не на сто процентов. Он прикрывает глаза, и я чувствую, что он сейчас цокнет языком, отключая механический усилитель в горле, — и опережаю его: — Я знаю. — Прикладываю пальцы, ощущая, как отзывается устройство внутри. — Дед? Он кивает. — В том пожаре, десять лет назад, я надышался газом, спалил связки. Дед спроектировал особый приборчик, научил управлять… Кое-что вспомнив, я тянусь в карман и достаю заветное сокровище. Вадька охает, разглядывая обертку с рыже-хвостатой тварью. Развернув, откусывает половину, а вторую сует мне в рот. — Что там было, — спрашиваю я, чувствуя, как на языке разливается горьковатая сладость, — в бумагоносителе? — Песня, — отвечает он. Счастливо причмокивает, а потом начинает негромко мурлыкать: — «Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна…» Я прикрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Слушаю его голос. И думаю, что однажды обязательно открою ему координаты моей родной райской планеты.