Единственная ошибка Доктора

───── ✦ ───── Глава 4. Притворись невидимкой Самые опасные места редко встречают гостя криком. Они предлагают кров, работу и правила, которые нельзя нарушать. ───── ✦ ───── Когда повозка свернула с тракта к винным угодьям, Винокурня открылась сразу, целиком — на возвышении, за ровными рядами лоз. Высокий центральный корпус с крутой черепичной крышей соединялся с двумя широкими крыльями, уходившими далеко в стороны. Светлые стены пересекали тёмные деревянные балки, а над фасадом возвышались башенки и металлические шпили. Дом выглядел богато, но неуютно. Резные гербы, каменные карнизы и просторные террасы лишь подчёркивали его холодное величие. На фоне гор и ясного неба Винокурня казалась не просто поместьем, а отдельным владением, слишком большим и замкнутым, чтобы принадлежать одному человеку. Я сжала ремень дорожной сумки. В деревне мне говорили, что поместье старое. Теперь я поняла: старое — не значит ветхое. Здесь старость была властью. Повозка остановилась у главных ворот. Каменная дорожка вела к парадному входу, над которым нависал широкий балкон. Возле ступеней уже ждали двое. Женщина стояла прямо, сложив руки перед собой. Чёрное платье с белым воротником сидело на ней безупречно, ни одна складка не выбивалась из строгого порядка. На вид она была молода — моложе, чем я ожидала от главной горничной, — но в её лице не было мягкой юности. Светлые волосы были убраны так туго, что казалось, даже пряди боялись ослушаться. Серый, внимательный и сухой взгляд скользнул по мне с головы до подола пыльного дорожного платья. Рядом с ней был мужчина лет сорока с небольшим, в тёмном сюртуке и с аккуратно подстриженными волосами. Он держался вежливо, но отстранённо, словно привык говорить только то, что необходимо. — Елена? — спросила женщина. — Да, госпожа. — Аделинда, главная горничная. Это господин Эрнест, управляющий поместьем. Эрнест слегка наклонил голову и произнёс: — Добро пожаловать на службу. Сказано было без тепла, но и без грубости. Аделинда протянула руку. — Документы. Я достала из сумки письмо о найме, сложенное вчетверо, и отдала ей. Она быстро пробежала глазами по строкам, ничего не сказала и передала лист Эрнесту. Тот ловко убрал его во внутренний серого жилета. — Аванс был выдан, — отметил Эрнест. — Срок службы — не менее шести месяцев. Самовольный уход до окончания договора считается грубым нарушением и влечёт за собой взыскание уплаченной суммы, а также пени в размере одной трети от полного жалования. У меня пересохло во рту. Я знала это. Сама подписала. Сама взяла деньги. — Я понимаю. — Хорошо, — кивнула она. — Сегодня вас разместят в доме для прислуги. Основные обязанности начнутся завтра. К первому колоколу я буду ждать вас у служебного входа. — Да, госпожа. — За мной. Аделинда развернулась, даже не проверив, иду ли я следом. Мы не вошли через главный вход и направились в сторону, вдоль фасада, по дорожке между виноградниками. Чем дальше мы отходили от парадных ступеней, тем яснее становилось, как устроена жизнь этого места: отдельные хозяйственные постройки, боковые лестницы, низкие двери для прислуги, аккуратные сараи, бочки под навесами, чугунные фонари на столбах. Всё было продумано так, чтобы дом жил без лишнего шума и без суеты на виду. Голова резко заболела. Сначала — лёгкое давление у висков. Потом боль стала острее, будто внутри черепа кто-то слишком туго натянул тонкую нить. Я замедлила шаг и споткнулась о каменную окантовку дорожки. Аделинда оглянулась. — Вам дурно? — Нет, госпожа. Просто дорога была долгой. Она посмотрела на меня ещё секунду. — Будьте повнимательнее. Не хотелось бы, чтобы в свой первый день вы получили увечье. Я выпрямилась. — Простите, такого больше не повторится. — Надеюсь. Боль не прошла, но я заставила себя идти ровнее. Усталость. Недосып. Тревога за Марту. Всё вместе. Другого объяснения быть не могло. Домик для прислуги стоял чуть ниже главного здания, за виноградными рядами и живой изгородью. Я ожидала увидеть что-то тесное, тёмное, похожее на пристройку. Но дом оказался крепким и ухоженным: белёные стены, тёмные балки, красная черепица, узкие окна с чистыми стёклами, маленькое крыльцо, увитое покрасневшим от осени плющом, и аккуратная дорожка к двери. Он повторял стиль поместья, только был проще и ниже, словно младший родственник большого дома. Внутри было чисто и скромно. Камин пустовал, полы недавно вымыли, у стены стояла полка с аккуратно сложенными полотенцами. После дороги это место должно было показаться убежищем, но я всё равно чувствовала себя гостьей, которой заранее объяснили, где она не имеет права задерживаться. В общей комнате сидела девушка. Она поднялась так быстро, будто ждала приказа. — Мирей, — скомандовала Аделинда. Девушка присела в лёгком поклоне. — Да, госпожа. — Новая горничная, Елена. Размести её, выдай форму, объясни основные правила. Завтра к первому колоколу она должна быть у служебного входа. Не позже. Ты будешь с ней. Мирей повернулась ко мне и улыбнулась — осторожно, но по-настоящему. — Конечно. Аделинда снова посмотрела на меня. — Опоздания в этих стенах неприемлемы. Запомните это сегодня, чтобы завтра мне не пришлось лишний раз напоминать об этом. И она ушла. Дверь закрылась, и в комнате будто стало легче дышать. — Не бойся, — тихо сказала Мирей. — Она всегда так говорит. — И всегда так смотрит? Улыбка девушки стала чуть шире. — Всегда. Даже когда спит. У Мирей были русые волосы с мягким пепельным оттенком, собранные в низкий аккуратный пучок. У висков выбивались тонкие пряди — явно завитые нарочно, чтобы смягчить её правильное, чуть печальное лицо. Серо-голубые глаза смотрели ясно и тепло. В ней была спокойная, ненавязчивая красота, а ещё то редкое дружелюбие, которое чувствуется сразу — без слов и лишних эмоций. Мирей провела меня по узкому коридору в спальню. Комната была небольшой: три кровати у одной стены, три — у другой, у каждой — узкий сундук и крючок для одежды. На окне висела простая льняная занавеска. Никаких украшений, ничего лишнего. — Здесь нас шестеро, — сказала Мирей. — Твоя кровать у окна. Сундук пустой. Я поставила дорожную сумку рядом с кроватью. — Спасибо. — Форму лучше примерить сейчас. Утром времени почти не будет. Она достала из шкафа длинное чёрное платье из плотной ткани: строгий лиф, узкие рукава, тёмную юбку с мягкими складками, белую нижнюю вставку у подола и небольшой воротник. Не наряд из старых сказок о горничных, не кружевная кукольная форма, а рабочее платье — сдержанное, закрытое, почти траурное. По краям рукавов и подола шли тонкие серые узоры, такие скромные, что их можно было заметить только вблизи. — Красивое, — вырвалось у меня. Я сама удивилась этим словам, но после моих деревенских нарядов — серых и коричневых юбок да простых рубах — форма горничной действительно пришлась мне по душе. — Ага, особенно красивое, когда проведёшь в нём целый день на кухне, — усмехнулась Мирей. — Оно ужасно неудобное и жаркое. Вот увидишь, к вечеру сама начнёшь его проклинать. Я улыбнулась и тут же вспомнила, что улыбаться в этом доме, возможно, тоже следует осторожно. Мирей помогла мне примерить наряд, затянуть пояс и поправить рукава. Пальцы у неё были быстрые, ловкие, с мелкими следами работы. — Самое важное, — начала она, понижая голос. — Первое: если тебя ждёт Аделинда, не опаздывай. Никогда. Второе: Восточное крыло закрыто для прислуги. Туда не ходят. Даже если дверь распахнута настежь. Даже если кто-то позвал. Даже если это единственный шанс спастись от стаи хиличурлов. Ни при каких обстоятельствах. Порядком там заведует сама Аделинда. Я запомнила. — Третье? Мирей отвела взгляд. — Если встретишь господина Дотторе или его гостей — поклонись. Не говори первой. Не смотри в глаза дольше, чем нужно. Лучше вообще на него не смотри. Притворись невидимкой. От этих слов боль в висках снова шевельнулась. — Господина Дотторе? Он живёт здесь? — Да, это его дом. — А сколько ещё господ проживает в поместье? Мирей застегнула последнюю пуговицу на моём рукаве чуть медленнее. — Только он. Иногда сюда приезжают разные люди — из Снежной, из других регионов… — Из Снежной? — Да. Он ведь оттуда… кажется. Хотя я не уверена, — Мирей запнулась и бросила быстрый взгляд в сторону двери. — В поместье бывает много высокопоставленных гостей. Аристократы из Мондштадта, какие-то учёные, военные, люди с титулами… Всех не запомнишь. Да и не наше это дело — запоминать. Ответ был уклончивым. Слишком аккуратным. Я хотела спросить ещё — о тех слухах, что тянулись за Винокурней с самого дня, когда я впервые услышала о ней. Но Мирей уже помогла мне снять форму и аккуратно повесила её на крючок. — Завтра будет трудный день, — сказала она уже мягче. — Ложись пораньше. Первая смена всегда кажется длиннее остальных. До вечера оставалось совсем немного. Мне дали простую овощную похлёбку, кусок хлеба и указали место за длинным столом в общей комнате. Остальные служанки возвращались по одной: усталые, притихшие, с покрасневшими от воды и щёток руками. На меня поглядывали без особого интереса. Новенькая — значит, ещё не своя, но и не редкость, ради которой стоило задерживать взгляд. Вернувшись в спальню, я увидела, что все девушки были на своих местах. Кто-то расчёсывал волосы, кто-то штопал чулок, кто-то лежал лицом к стене. Мирей устроилась на соседней кровати и, заметив, что я сижу слишком прямо, едва улыбнулась. — Спи, Елена, не переживай. Я помогу тебе освоиться. Покажу, что к чему. Не заблудишься. Я уже хотела кивнуть, но почему-то задержалась на этом слове. — А если я всё-таки где-нибудь заблужусь? Мирей усмехнулась: — Тогда делай вид, будто несла ведро или швабру именно туда, куда тебя занесло. Совет прозвучал почти весело, и мне стало немного легче. Я легла, так и не разобрав вещи до конца. За окном темнели виноградники, вдалеке мерцали окна главного дома. Я хотела подумать о Марте, о том, что утром нужно держаться уверенно, но усталость оказалась сильнее. Мысли рассыпались, едва я закрыла глаза. Утро началось с колокола. Звук был коротким, глухим и совсем не похожим на деревенские голоса за окном, к которым я привыкла в Мельничной Пристани. Здесь никто не звал по имени, не стучал в ставни, не спрашивал, проснулась ли Марта. Дом для прислуги поднялся сразу: тихий шорох платьев, шаги по полу, приглушенные голоса, плеск воды из кувшина. Мирей тронула меня за плечо. — Пора. Лучше не испытывать терпение Аделинды. Я оделась быстрее, чем ожидала. Чёрная форма легла на плечи легче, чем вчера, будто новая жизнь уже начинала подгонять меня под себя. Умывшись холодной водой, я убрала волосы в тугую косу, как учили в деревне, и поспешила за Мирей к служебному входу. Аделинда уже была там. Разумеется, была. Она не сказала, что мы пришли вовремя. Только окинула меня внимательным взглядом, поправила край воротника двумя быстрыми движениями и коротко кивнула. — Допустимо. Судя по всему, это была похвала. Следующий час я училась запоминать дом. Не весь, конечно. Только те места, где мне следовало находиться. Кухня — большая, жаркая, с массивными столами и медной посудой на крючьях. Прачечная — низкое помещение с каменным полом, чанами и верёвками для белья. Склады — один для муки и круп, другой для чистого белья, третий для свечей, щёток, вёдер и прочей утвари. Чёрная лестница для прислуги. Узкий коридор к служебному входу. Дверь в галерею, через которую ходить можно было только по поручению. — Пока ваши обязанности просты, — сказала Аделинда. — Уборка кухни и служебных помещений, помощь в прачечной, любая работа, которую поручит кухарка. Не спорить. Не задерживаться без причины. Не слушать разговоры господ. Не задавать вопросов, если ответ не нужен для работы. — Да, госпожа. — И ещё. В этом доме порядок важнее любопытства. Если вы это усвоите, служба будет спокойной. Спокойной. Почему-то именно это слово прозвучало хуже любого предупреждения. Кухарку звали фрау Изольда, но прислуга по-свойски называла её Иззи. Это была крепкая женщина с тяжёлыми руками, румяным лицом и голосом, способным перекрыть шум кастрюль, стук ножей и хлопанье дверей. — Новенькая? — спросила она, окинув меня взглядом. — Руки есть, ноги есть, глаза, кажется, тоже на месте. Значит, ведро найдёшь. Работа началась сразу. Я носила воду, чистила овощи, оттирала столы, мыла миски, перетаскивала корзины с корнеплодами, собирала очистки и снова мыла пол там, где его уже успели запачкать. Кухня жила своим шумным дыханием: гремели крышки, шипел жир на сковородах, трещал огонь, кто-то отдавал распоряжения, кто-то ругался на подгоревший соус, кто-то пробегал мимо с подносом. Здесь не было времени думать ни о вчерашней головной боли, ни о Восточном крыле, ни о слухах, ни о господине Дотторе. К полудню ноги болели так, будто я пешком прошла весь путь обратно до Мельничной Пристани. Я как раз несла стопку чистых полотенец, когда по ту сторону двери, в коридоре, всё стихло. Не постепенно — сразу. Разговоры оборвались. Ложка звякнула о край миски, и после этого никто больше не пошевелился. Я подняла голову. По коридору приближались шаги. Неспешные, ровные. Рядом с ними звучал знакомый голос — тихий, необычно почтительный. Я уже хотела заглянуть в приоткрытую дверь, но фрау Изольда крепко схватила меня за локоть. — Вот беда с вами, — прошипела она. — Не смей туда смотреть. Я подчинилась. Из кухни был виден только край коридора: тёмный пол, нижняя часть стены и узкая полоска света от окна. Затем — движение ткани. Бело-тёмно-синий край длинного плаща. Чёрные сапоги. Короткий металлический отблеск на каблуках. И голос, от которого внутри всё похолодело: — К приезду майора всё подготовлено? Голос был спокойным. Низким. Без лишней силы — и именно поэтому в нём чувствовалась власть. Ему не нужно было повышать тон, чтобы все вокруг слушали. — Да, господин, — ответила Аделинда. — Гостевые комнаты готовы. Библиотека закрыта. Винный зал будет накрыт к ужину. Дополнительная охрана размещена у бокового входа. — Восточное крыло? — Под моим присмотром, как и всегда. Я прослежу, чтобы ваш гость не покидал западную часть дома. Пауза. Я смотрела в пол так пристально, что глаза начали болеть. — Не подведите меня, дорогая Аделинда. — Разумеется, господин. Шаги удалились. Только когда тишина окончательно рассеялась, кухня снова ожила. Кто-то шумно выдохнул. Кто-то обхватил себя руками, словно ему вдруг стало холодно. Иззи отпустила мой локоть и забрала у меня полотенца. — Работай, девочка, — сказала она уже обычным голосом. — Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Я ничего не ответила. До конца дня я почти не поднимала головы. Вечером, когда мы вернулись в комнату, я опустилась на кровать и только тогда поняла, как сильно устала. Даже тревога за Марту стала далёкой, будто лежала не в сердце, а где-то на дне сумки рядом с письмом, которое я всё ещё не написала. Мирей проходила мимо и задержалась. — Ты как? В порядке? — шепнула она. — Первый день всегда самый трудный. — А потом? Она едва заметно улыбнулась. — Потом ты уже будешь знать всё, что нужно, чтобы продержаться. Странное утешение. Но сегодня мне хватило и его. Я легла, так и не раздевшись до конца. Сон пришёл резко, будто кто-то погасил свет. Сначала мне приснился ветер. Не морской и не горный — другой. Высокий, стремительный, наполненный светом. Я летела над Мондштадтом, и город подо мной был охвачен тревогой. Башни, крыши, площадь с величественной статуей Архонта, стены — всё кружилось в потоке воздуха. Над городом бил крыльями огромный лазурный дракон. Его рёв разрывал облака, а я держала меч так уверенно, будто он всегда принадлежал моей руке. Я не падала. Я умела летать. Рядом мелькнул красный силуэт — девушка в коротком костюме, с большим бантом и авиационными очками на голове. Она смеялась сквозь страх, тянула меня за руку, будто мы давно знали друг друга. Потом она обняла меня — крепко, тепло, по-настоящему. — Держи глаза открытыми, — сказала она. Но голос был уже не её. Это говорил Эммерих. Облака разорвались бирюзовым светом, дракон снова ринулся вниз, и я проснулась с бешено бьющимся сердцем. В комнате было темно. Служанки спали. Винокурня молчала. Я лежала неподвижно, сжимая край одеяла. Это был сон. Наверное, сон. Только ладонь всё ещё помнила тяжесть меча, а в воздухе стоял острый запах озона.