Венок

— Ты что-нибудь знаешь об этом празднике? — неловко бормочет на ухо стоящий рядом Аркаша. Марин растягивает губы в растерянной улыбке и пожимает плечами. — Отлично, — усмехается, — значит, не я один нихуя не понимаю.       Компания друзей незаметно рассыпалась по всей территории закрытого фестиваля. Олег, чьей идеей было отвести друзей отпраздновать что-то доселе им незнакомое, маячит у собранного в кучу хлама — видимо, будущий костёр. Богдан со вторым Олегом уже, конечно, стоят у палатки с целым набором самой разной еды. Кирилл же ошивается поблизости, знакомясь с девушкой в длинном белоснежном платье с народным орнаментом.       Всё пространство усеяно стогами сена, яркими разноцветными палатками с традиционными славянскими узорами, около каждой стоят лежаки, белые пластиковые стулья и небольшие круглые столики, вдоль длинной тропинки, ведущей к речке, растут пышные папоротники.       Приехали они ближе к вечеру, а потому вокруг большинство — незнакомые лица. Лёгкие футболки, простые платья, светлые шорты, полупрозрачные рубашки, высокие юбки, оголённые округлые плечи, опрятные парни, светловолосые девушки — им, привыкшим к шуму города, неоновым вывескам, колотой брусчатке, свету от техники и искусственному звуку в качественных, но всё же наушниках, определённо непривычно, но повисшая атмосфера праздника постепенно настраивает на нужный лад.       Аркаша со знакомым щелчком закрывает эмку и кивком предлагает пройти дальше, оглядеться, на что Марин согласно улыбается, подзарядившись то ли от аромата шашлыка, то ли от смеющихся в голос девушек.       Между палатками без конца снуют люди — Марин слепо хватается за бледное предплечье, чтобы не утонуть в потоке белой одежды и мягких духов. Кто-то уже сидит на сене, потягивает очевидно алкогольное, не дожидаясь торжественного начала праздника, кто-то оплачивает памятку, рядом пара подвыпивших разучивает народные танцы, двигаясь несуразно, а кто-то набрасывает на плечи льняной платок, прячась от палящего солнца.       Гам разговоров, лёгкая попса на фоне и шелест выбившихся стебельков сена. — Слушай, а всё не так уж плохо, — тянет Аркаша, выровнявшись с ним. — Ну, — соглашается Марин, оглядываясь по сторонам, — ты тоже думал, что будет более… по-деревенски? — Вроде того, а тут даже цивилизованно, — улыбается Аркаша. — О, пацаны, — замечает их Данил, — не хотите по пивку? Там раздают, — и кивает в сторону одной из палаток, демонстративно отпивая из своего высокого пластикового стакана. Аркаша аж оживляется. — Погнали. — Алкоголик ты, — усмехается Марин и подхватывает под руку. — А чё я сразу-то? — отмахивается Аркаша. — Сам не лучше.       Марин улыбается слишком счастливо для подобного праздника. Аркаша ловит светящийся взгляд, тормозит, запечатлевая момент в памяти.       Деревянная табличка гласит выжженным «Медовуха•Квас•Сидр» и к палатке очередь в десяток человек: как раз пара минут, чтобы осмотреться и определиться с планами.

***

      Вдоль песчаного берега по траве расстелены клетчатые пледы, на них же оставлены плетёные корзинки с полевыми цветами. Они, согласившись кивками, останавливаются рядом с одним из крайних мест, молча садятся рядом и ставят стаканы бок о бок.       Горизонт застилают невысокие пышные деревья, в паре метров блестит водная гладь. Тут непривычно тихо, только издалека доносятся счастливые голоса, дышится легче, и в голове шум растворяется, исчезает, остаётся одно спокойствие, штиль в душе. — Кажется, начинается, — замечает Аркаша, глядя через плечо. — Да ладно, — тянет Марин и мажет взглядом по толпе в надежде разглядеть хоть что-то из-за чужих спин. — Мы же только приехали. — А ты думал, они будут ждать, пока ты напьёшься? — подкалывает, на что Марин закатывает глаза.       Около берега навалили кучу хлама: сено, сухие палки, толстые брёвна — всё в высокий костёр. Понемногу собираются люди. Пара девушек, придерживая длинные юбки, подходят ближе, со смехом берутся за руки и начинают кружиться под музыку. Постепенно присоединяются и другие, кто-то же остаётся в стороне хлопать ладоши в такт или наблюдать со стороны, допивая алкоголь. — Не-е, — чешет затылок Аркаша. Марин с интересом смотрит на него, разомлевшего под солнышком и медовухой, улыбается, жмурясь. — Я сегодня забыл свою социальную батарейку дома.       Марин тихо усмехается. — Как удачно. Я свою тоже.       Ещё пару минут они спокойно пьют, наблюдают за происходящим, садятся удобнее. Аркаша тянется к корзинке, оставляет между ними и достаёт ромашку. — Хочешь венки сделать? — Ну-у… было бы прикольно, — соглашается Аркаша, склоняет голову, проверяя, хочет ли Марин и не слишком ли это девчачье занятие. — Я раньше умел плести, надо вспомнить старину, — и берёт несколько цветков, садится, скрещивая ноги, обматывает стебель одного другим. — Ну смотри, что-то в этом есть. — Не думал, что ты и такое умеешь, — подмечает Аркаша, неумело повторяя за ним. — Давай, — подбадривает, когда три цветка разваливаются, слабо скреплённые. — Вот так держи, — подсаживается, откладывает своё и помогает, направляя бездарные пальцы. — Блять, — ругается Аркаша, когда даже с помощью, от которой становится странно волнительнее, нихуя не получается. Марин тихо смеётся, прекрасно понимая его эмоции. — Смотри.       И Аркаша честно пытается смотреть на венок, схему плетения. Честно-честно.       Ну честно.       Но взгляд упрямо зацикливается на чужих пальцах, на движениях, но не вникает в суть. Марин пахнет вкусно: лёгким ароматом сладкого адеколона, выпитым алкоголем и… — Теперь сам. Попробуй, — и протягивает пару сплетённых ромашек с алтеем. Аркаша глупо моргает и принимает так осторожно, будто венок может рассыпаться от лишнего движения. Он высовывает кончик языка, сосредоточенно повторяет всё, что запомнил: ничего. Марин терпеливо следит, молча направляет пальцы, на ходу объясняя жестами.       Стебель снова выскальзывает. — Да ёбаны- — Подожди, — придвигается. Настолько близко, что соприкасаются колени, а корзинка оказывается отставленной в сторону. — Расслабь, — полушёпотом, скользя подушечками пальцев по запястью. — Вот здесь придерживай… — и мурашки по спине. Аркаша тихо сглатывает, пока Марин медленно направляет его пальцы, показывая, как подцепить следующий стебель, поправляет уже вплетённые цветы. — Давай, давай, — подбадривает, когда Аркаша схватывает схему и правильно вводит и оплетает стебель. — Можешь же.       Разговор сам собой стихает. Плеск воды, радостный смех, шелест цветов, Аркаша сбивается — Марин без единого слова поправляет, солнце рыжее, лучи тёплые, приятный плед, сверчки, треск костра, неосторожные соприкосновения, непривычный трепет внутри. — Всё, — забирает себе венок Марин и соединяет концы, вплетая последнюю ромашку. Он крутит творение, осматривая: неровный, с торчащими цветами, где-то туго, где-то слабо затянутый, смешной, но настоящий. — Слушай, для первого раза очень даже. — Это искренне или из жалости? — улыбается Аркаша. — Искренне-искренне, — кивает Марин, улыбается совсем тепло, и вдруг его лицо озаряет идея. — Сиди, не дёргайся. — Не говори, что на мне что-то сидит, — замерев, испуганно бормочет Аркаша. — Нет-нет, — шёпотом.       Марин осторожно надевает венок ему на голову, пропускает крохотные цветы сквозь кучеряшки, поправляет непослушные пряди, вообще не задумывается о том, как и что делает, просто продолжает, создавая искусство. Солнце бьёт Аркаше прямо в лицо, отчего он смешно жмурится. Лучи мягким светом ложатся на скулу, нос, россыпь веснушек, родинки. Марин, подхватив ещё одну ромашку из корзинки, тянется, поправляет алтей и вплетает, улыбается. — Чего? — смущённо поджимает губы Аркаша. — Ничего, — а смотрит невыносимо. Аркаша чешет затылок, опускает глаза, убирает с пледа опавшие лепестки, листочки. — Совсем дурацкий? — Наоборот, — мягко.       Издалека слышится голос Данила, зовущий присоединиться к общему гомону, а Аркаша чувствует себя неожиданно слишком слабым, чтобы подняться с места и потерять то уязвимое чувство, появившееся от осторожных касаний. Данил снова машет рукой, но Марин только берёт их полупустые стаканы, отдаёт Аркаше один и приподнимает алкогольное, предлагая чокнуться. Аркаша не возражает.       Всё позже, только бы посидеть рядом, плечо о плечо ещё пару минут и пожаловаться на колющиеся ромашки.