Там, где ты ещё есть.

ㅤㅤ Лололошка исчез. Это слово с самого начала казалось Джону неправильным. Слишком простым для того, что произошло на самом деле. «Исчез». Так говорят о вещах, которые потеряли из виду. О людях, которых ещё можно найти, если достаточно внимательно проверить последние известные места, восстановить последовательность событий, собрать воедино все детали, которые привели к этой точке. В самом слове уже скрывается надежда на возвращение. Оно предполагает, что где-то существует ответ, просто пока ещё не найденный. Но с Лололошкой не осталось даже этого. Не было последнего следа, который можно было бы проследить. Не было ошибки в расчётах, не было случайной координаты, не было точки, от которой можно было бы начать заново. Всё, что Джон привык использовать как опору, рассыпалось в пустоту. Реальность не оставила ему ничего, кроме отсутствия. И, наверное, именно это раздражало сильнее всего, не сама потеря, а невозможность придать ей хоть какую-то форму. Любую проблему можно изучить, если она существует. Любую систему можно разобрать, если она имеет структуру. Но как искать то, что не оставило после себя даже следа? Джон продолжал бежать. Продолжал перемещаться между мирами и временем, продолжал открывать разрывы, появляться там, где вероятность ещё сохраняла хоть какую-то возможность. С каждым новым переходом всё меньше оставалось от прежнего расчёта и всё больше росло упрямство, которое уже давно перестало быть рациональным. Рациональность всегда предполагает результат. Она существует там, где усилия приводят к ответу, где каждая новая попытка приближает к решению. Здесь же ничего не приближало. Каждый новый мир встречал его одинаково. Менялись города. Менялось небо. Менялся воздух, которым Джон дышал, и время, в котором он оказывался. Где-то над головой были незнакомые звёзды, где-то чужие руины, где-то встречались цивилизации, которые никогда не должны были пересекаться с ним. Но всё это становилось одинаковым в одном единственном смысле. Лололошки там не было. Постепенно поиск перестал быть поиском. Это больше не было попыткой найти конкретную точку, восстановить маршрут или исправить ошибку. Это стало чем-то гораздо более простым и одновременно гораздо более страшным. Движением ради самого движения. Продолжением пути только потому, что остановка означала необходимость признать то, к чему Джон не был готов даже приблизиться. Что, возможно, искать больше нечего. Что, возможно, все двери, которые он пытается открыть, ведут не к потерянному человеку, а лишь к новым пустым пространствам. И чем дальше он уходил по этим бесконечно меняющимся координатам, чем больше миров и временных эпох оставалось за его спиной, тем отчётливее становилось понимание, от которого невозможно было избавиться. Джон больше не искал Лололошку. По крайней мере, не так, как ищут человека. Он пытался найти само место, в котором тот ещё существует. Пытался доказать себе, что где-то среди бесконечного количества миров всё ещё есть точка, где это имя имеет значение, где этот человек всё ещё занимает пространство, оставляет следы, дышит, говорит, живёт. Если такая точка вообще осталась. Однажды Джон всё-таки нашёл Лололошку. После бесконечного количества пустых координат, после миров, которые сменяли друг друга, не оставляя ничего, кроме усталости, после бесчисленных попыток добраться туда, где его имя ещё что-то значило, реальность наконец позволила ему увидеть его. Только не того, кого он искал. Не того, ради кого продолжал идти сквозь время и пространство. Это был Лололошка из прошлого. Совсем юный. Настолько, что в нём ещё не было той тяжести. В его глазах всё ещё горело что-то яркое и чистое, а смех разносился вокруг с такой искренностью, будто мир никогда не давал ему причин замолчать. Он стоял, сжимая в руках какие-то цветы, и с неподдельным интересом наблюдал за тем, как чёрное существо рядом с ним раздражённо отшатывается, пытаясь избавиться от очередного приступа чихания. И Джон рассмеялся. Тихо, почти незаметно для самого себя. Какой же он был беззаботный. Какой же он был живой. Но это был не его Лололошка. Эта мысль пришла слишком быстро, чтобы позволить себе задержаться на увиденном. Перед ним стоял человек, которого он знал, но в то же время не знал вовсе. Человек до всех потерь, до всех событий, до тех шрамов, которые Джон успел запомнить. Версия, которая ещё не прошла через всё то, что сделало его тем самым Лололошкой. Поэтому он пошёл дальше. Временная пустошь снова поглотила его, и Джон продолжил движение, перебираясь через один слой реальности за другим. Только теперь среди бесконечных миров начали появляться не просто пустые места. Теперь на его пути оставались они. Лололошки. Разные. Чужие. И всё же до странного знакомые. Вот один из них упрямо пытался попасть к полубогу, несмотря на то, что само здание, в которое он стремился войти, обжигало его ещё у входа. Любой здравомыслящий человек давно бы отступил, нашёл другой путь, признал невозможность попытки. Но Лололошка продолжал идти вперёд, словно само слово «невозможно» никогда не относилось к нему. Джон остановился всего на мгновение. Хах. Его Лололошка тоже упрямый. Потом был другой. Лололошка, который создавал огромное поле пшеницы, вкладывая в это занятие ту же сосредоточенность, с которой другие люди решали важнейшие проблемы. Джон наблюдал за ним чуть дольше, чем собирался, и поймал себя на едва заметной улыбке. Эта привычка Ло никуда не исчезла. Даже через годы, даже сквозь всё, что произошло, он всё ещё находил какое-то спокойствие в земле, в растениях, в простых вещах, которые для большинства людей не имели никакого значения. Наверняка ему этого не хватало. Просто возможности спокойно возиться с грядками. Заниматься чем-то бессмысленным и одновременно таким важным. Вернуться к чему-то обычному после очередного приключения, где каждый следующий шаг мог стать последним. А потом появился ещё один. Лололошка с тупинатором, который выдавал вместо слов какие-то непонятные звуки, совершенно не похожие на нормальную речь. Джон не выдержал и снова рассмеялся, наблюдая за тем, как тот пытается справиться с ситуацией, которая для любого другого человека стала бы причиной раздражения или паники. До смешного знакомо. До боли знакомо. Он видел его снова и снова. В разных временах. В разных мирах. В разных обстоятельствах. Видел черты, которые оставались неизменными, привычки, которые переживали любые изменения реальности, и каждую мелочь, из-за которой когда-то именно этот человек стал для него чем-то большим, чем просто ещё одной частью бесконечной системы. Но вместе со смехом внутри оставалось что-то тяжёлое. Каждый из них был похож, и ни один не был тем самым. Каждый раз Джон узнавал его, и каждый раз терял снова. Но один момент всё же заставил Джона задержаться. Среди бесконечного потока чужих жизней, среди десятков Лололошек, которые появлялись перед ним и исчезали, растворяясь в собственных временных линиях, он увидел не просто ещё одну версию прошлого. Он увидел начало. Ту самую точку, с которой всё когда-то началось. Их первая встреча. Джон увидел, как Лололошка открывает отправление, ещё не понимая, что именно впустил в свою реальность. Увидел вспышку портала, разрыв пространства и самого себя, вылетающего из него с той уверенностью, которая когда-то казалась ему естественной. Он выглядел именно так, как привык себя воспринимать: человек, способный появиться в любом месте, решить любую проблему и уйти прежде, чем кто-то успеет задать лишний вопрос. Он наблюдал за тем, как тот разбирается с хаосом, который окружающие с серьёзными лицами называли «временными парадоксами». Джон усмехнулся, вспоминая, насколько смешными казались ему подобные формулировки. Для кого-то это были катастрофы, нарушение законов времени, невозможные последствия вмешательства в реальность. Для него — ещё одна система, которую нужно было понять. Ещё одна проблема, которую можно было разбить, если не тратить время на панику. А потом он увидел вальс. Момент, который когда-то казался совершенно незначительным. Простое движение среди всего остального хаоса. Он протянул руку, пригласив Лололошку следовать за ним, и тот на мгновение замер. В его взгляде промелькнуло сомнение. Ло не был уверен, стоит ли доверять человеку, который появился из ниоткуда и уже успел перевернуть всё вокруг. Но всё равно вложил свою руку в его. Позволил Джону вести. И именно тогда Джон понял, насколько другим он был. Он, Джон или Ло, ещё не знал, кого впускает в свою жизнь. Не знал, сколько боли принесут эти встречи, сколько раз им придётся терять друг друга, сколько всего окажется между этим первым вальсом и тем моментом, когда Джон будет разрушать собственную искру в попытках найти его. Для этого Лололошки Джон был просто странным человеком из портала. Человеком, который говорил слишком уверенно, слишком много знал и почему-то решил, что именно ему можно довериться. И, возможно, именно эта слепая вера была тем, чего Джону всегда не хватало. Джон смотрел, как прошлый Лололошка исчезает за порталом, и впервые за долгое время не спешил двигаться дальше. Потому что вместе с этой сценой пришла мысль, которую он слишком долго отказывался признавать. «А что, если бы всё было иначе?» Если бы он не пошёл на поводу у Джодаха. Если бы не решил вернуть Лололошку из реальности 994. Если бы не предложил ему отправиться в Архей. Если бы в тот момент выбрал другой путь, другую возможность, другую последовательность событий. Возможно, всё было бы проще. Он бы не встретил эту более несовершенную версию себя. Не нашёл бы в другом человеке отражение тех черт, которые когда-то раздражали его в самом себе. Не позволил бы кому-то настолько сильно проникнуть за стены, которые он строил годами. Не полюбил бы человека, который был настолько похож на него и одновременно настолько отличался. Не оказался бы сейчас здесь. Не разрушал бы собственную искру, не сжигал бы последние возможности ради цели, которая становилась всё более недостижимой с каждым новым шагом. Наверное, так было бы легче. Но эта мысль облегчения не принесла. А потом Джон принял решение, которое раньше назвал бы невозможным даже для самого себя. Вернуться в Архей. Это решение складывалось постепенно. Из множества неудачных переходов, из миров, которые открывались перед ним и тут же закрывались, не оставляя ничего, кроме очередного доказательства того, что он движется не туда. С каждым новым переходом становилось очевиднее: нужного пути там нет. Он мог продолжать перебирать миры бесконечно. Мог заставлять искру работать на пределе возможностей, мог искать новые точки пересечения, новые закономерности, новые способы добраться туда, где должен был находиться Лололошка. Но всё это приводило к одному и тому же результату. Дороги не существовало. Не в тех направлениях, которые он проверял. Не среди тех реальностей, которые открывались перед ним. Постепенно Джон понял то, что принять было сложнее всего: иногда проблема заключалась не в том, что он ещё не нашёл решение. Иногда решения действительно не было. По крайней мере, в пределах привычного пространства. Чтобы добраться до Лололошки, нужен был обход. Путь, который не проходил через обычные переходы и не подчинялся тем же правилам. И этот путь вёл туда, куда Джон меньше всего хотел возвращаться. В Архей. Место, которое существовало отдельно от привычного порядка вещей. Мир, куда не вели обычные пути, где сама структура пространства ощущалась иначе, будто мир был собран слишком плотно и не оставлял места для вмешательства извне. Даже искра, способная разрывать границы между мирами, проходила через него с трудом. Но другого пути не оставалось. Джон использовал пустотную магию. И в этот момент искра треснула. Джон понял, что произошло. Понял цену. Но не остановился. Отступать было уже поздно. Не после всего, через что он прошёл. Не после всех попыток, всех пустых миров и всех раз, когда он заставлял себя продолжать, несмотря на провал поисков. Вернуться назад означало признать, что он позволил повреждению остановить его в тот момент, когда был ближе всего к цели. Поэтому он просто принял это. Оказавшись в Архее, Джон впервые за долгое время позволил себе не искать направление. Не потому, что он перестал искать Лололошку, и не потому, что сомнения исчезли. В этом мире привычные методы больше не работали. Архей не давал ему тех ориентиров, к которым он привык. Здесь невозможно было просто определить нужную точку времени, найти закономерность в пространственных разрывах или восстановить путь по оставленным следам. Этот мир существовал иначе, слишком цельно, слишком плотно, словно каждая эпоха была частью одной огромной структуры, где прошлое и будущее не разделялись так чётко, как в остальных реальностях. Джону оставалось только наблюдать. Он бродил по Архею, пытаясь понять, куда именно мог убежать Лололошка. Он знал лишь одно: тот оказался далеко в будущем. Но насколько далеко оставалось неизвестным. Десятки лет? Сотни? Тысячелетия, в которых сам ход времени уже потерял привычный смысл? Любая встреченная эпоха могла оказаться той самой точкой, где заканчивался его путь, и одновременно могла быть очередной пустотой, которая снова заставит Джона идти дальше. После бесконечных переходов между мирами это ощущение казалось непривычным. Он наконец оказался там, где Лололошка действительно должен был существовать, но вместе с этим пониманием пришло не облегчение, а странное напряжение. Слишком много раз он уже видел знакомое лицо и понимал, что ошибся. Много раз находил похожие черты, слышал похожий голос, замечал знакомые привычки, и каждый раз это был кто-то другой. Постепенно Джон привык к тому, что каждый найденный Лололошка оказывается чужим. Привык к тому, что узнавание не означает встречи, а сходство не означает возвращение. Он научился не задерживаться на этих моментах, не позволять себе слишком долго рассматривать очередную версию человека, которого искал. Потому что каждый такой взгляд напоминал о том, что настоящего рядом всё ещё нет. И тогда он услышал голос. Сначала это был просто звук среди множества других. Обычный шум мира, который легко можно было принять за случайность. После всего, что произошло, после месяцев или даже лет поисков, после бесчисленных попыток найти хоть какой-то след, Джон уже не доверял собственному восприятию настолько, чтобы сразу поверить. Слишком часто память подменяла реальность. Слишком часто он находил знакомые интонации там, где их не было, цеплялся за случайные совпадения только потому, что иначе продолжать было невозможно. Но потом голос произнёс его имя. Джон! И в этот момент сомнений больше не осталось. Потому что этот голос он знал. Знал его так же хорошо, как знал собственный голос, как знал привычки человека, который слишком часто раздражал его своей добротой, упрямством и невозможной способностью идти туда, куда идти не стоило. Джон обернулся. И увидел его. Это был он. Лололошка. И на одно короткое мгновение всё остальное перестало существовать. Исчез Архей, исчезли годы поиска, исчезла боль от каждого неудачного перехода и даже повреждённая искра, которая привела его сюда ценой собственного разрушения. Остался только этот человек напротив и простое, почти невозможное понимание того, что Джон так долго отказывался считать возможным. Джон всё-таки нашёл Лололошку. Джона охватила радость. Настоящая, почти забытая радость, которую он уже не ожидал почувствовать после всего, что произошло. На мгновение Джон позволил себе поверить, что всё закончилось. Что все эти переходы, все разрушенные попытки, вся боль от бесконечного поиска наконец привели его туда, куда нужно. Что больше не придётся открывать новые разрывы, не придётся проверять очередную реальность и ждать очередного разочарования. Он нашёл его. Именно эту мысль он успел почувствовать прежде, чем понял, что что-то не так. Лололошка не смотрел на него. Он смотрел на другого Джона. Перед Джоном разворачивалась сцена, которая когда-то была частью его собственной жизни, только теперь он видел её со стороны. Лололошка дрожал. Его плечи были напряжены, тело словно само пыталось стать меньше под тяжестью чужого голоса. Он сгорбился, крепко сжимая рукава толстовки в руках, будто эта простая ткань могла дать ему хоть какую-то защиту. Он обнимал себя, пряча руки, пытаясь удержать спокойствие, пока на него кричали. И тогда внутри Джона появилось желание, которого он совершенно не ожидал. Ему хотелось подойти. Не для того, чтобы вмешаться в разговор, не для того, чтобы доказать, кто прав, и не для того, чтобы снова попытаться всё исправить привычным способом. Ему просто хотелось обнять Лололошку. Успокоить его. Сказать, что всё закончится, что ему не нужно стоять там одному и принимать на себя весь этот поток злости. Это желание оказалось настолько естественным, что Джон сам на мгновение забыл, что перед ним не тот человек, которого он искал. Это разбило Джона. Он узнал его. Узнал каждое движение, каждую мелочь, каждую реакцию. Узнал ту же привычку закрываться, когда становится больно. Ту же попытку терпеть до последнего, даже если внутри уже всё рушится. Ту же мягкость, которую он когда-то считал слабостью и которая теперь казалась ему одной из самых редких вещей, которыми обладал Лололошка. Но это был не его Лололошка. Опять. Джон слишком долго искал, чтобы позволить себе ошибиться сейчас. Каждый из Лололошек был частью одного человека и одновременно оставался кем-то другим. В каждом находилось что-то знакомое, что-то родное, что-то способное заставить сердце болезненно сжаться. Но ни один из них не был тем самым. Тем, с кем Джон прошёл свой путь. Тем, кого он потерял. Джон вернулся во временную пустошь, оставляя за спиной чужие голоса и чужую ссору. Сейчас меньше всего ему хотелось снова думать об их собственных разногласиях. О тех моментах, когда он сам говорил слишком резко. Когда позволял раздражению взять верх. Когда забывал, что перед ним не проблема, которую нужно решить, а человек, который может быть ранен. Он не хотел видеть в другом Джоне себя. Не хотел вспоминать, сколько раз заставлял Лололошку чувствовать себя так же. Смотрящего Джон увидел внезапно. И в этот момент всё, что Джон удерживал внутри себя всё это время, просто перестало держаться. Тело сдалось. Ноги больше не удержали Джона, и он рухнул на колени, будто исчезла последняя опора, на которой всё ещё держалась эта бесконечная попытка продолжать. Он опустился тяжело, и остался в этом положении, опираясь на самого себя, даже выпрямиться теперь казалось слишком сложной задачей. Любое движение вверх требовало сил, которых больше не осталось, а всё, что ещё сохранялось внутри, уходило лишь на одно: не позволить себе окончательно разрушиться прямо здесь. Джон дрожал. Не от холода. Не от боли. А от осознания того, что всё, что он делал до этого момента, не привело его ни на шаг ближе. Все перемещения. Все миры. Все расчёты. Все решения, которые казались единственно возможными. Он разрушал себя ради одной цели, заставлял искру работать там, где она уже не должна была работать, проходил через пространства, которые не должны были пропускать его, и всё это время держался только потому, что верил: где-то впереди есть он. Но его не было. И теперь даже собственная искра напоминала об этом. Она ощущалась иначе. Перегруженная, повреждённая, будто после всех перемещений внутри неё остались трещины, которые уже невозможно было игнорировать. Когда-то она была тем, что позволяло Джону преодолевать невозможное. Инструментом, который делал его особенным. Теперь же она стала ещё одним напоминанием о том, сколько он уже потерял в этой погоне. Джон поднял пустой взгляд на Смотрящего. В нём больше не было привычной уверенности, с которой он говорил с другими людьми. Не было раздражения, насмешки или желания доказать, что он знает больше. Перед Смотрящим впервые за долгое время был не гениальный учёный, способный найти решение любой задачи, а просто человек, который больше не понимал, что делать дальше. И Джон заговорил. Первая попытка закончилась сорванным звуком. Голос не слушался, слова не складывались в привычные фразы. Это не было похоже на речь, скорее на её остаток, на попытку вытащить наружу хоть что-то из того, что слишком долго оставалось внутри. Джон просил найти Лололошку. Не объяснял, не пытался убедить, не приводил аргументы. Просто возвращался к одной и той же просьбе снова и снова, будто если повторить её много раз, она наконец станет чем-то большим, чем просто просьбой. Найди его. Пожалуйста. Найди Лололошку. Смотрящий не двигался. Он просто смотрел. Долго. Слишком долго. Никакого объяснения. Никакого пути. Никакого намёка на то, что это можно изменить. Джон медленно выдохнул и опустил взгляд. За долгое время он понял, что есть двери, которые не открываются, сколько бы силы он ни приложил. Помощи он не получит. В какой-то момент Джон всё-таки сумел добраться до места, куда ушёл Лололошка. Это расстояние оказалось слишком большим даже для него, слишком много энергии было потрачено на переходы, слишком много раз искра заставляла себя работать на пределе возможностей, пересиливая ограничения, которые давно должны были остановить Джона. Каждый новый прыжок оставлял после себя всё больше повреждений, каждый разрыв пространства требовал всё больше сил, но Джон продолжал двигаться вперёд, потому что сама возможность того, что он наконец находится рядом с целью, была единственным, что ещё удерживало его от остановки. И вот перед ним оказалось то самое будущее. Мир, в котором больше не осталось ни одного живого существа. Концентрированное время уничтожило всё. Оно перестало быть естественным течением, перестало выполнять привычную функцию и превратилось в нечто опасное, давящее, поглощающее всё вокруг. От прежнего мира ничего не осталось, кроме мёртвого пространства, где даже сама возможность жизни казалась чем-то невозможным. Джону повезло лишь в одном: он оказался рядом с бункером. В памяти вспыхивали события, которых он ещё не пережил. Настоящее смешивалось с тем, что уже произошло. Будущее ощущалось так же реально, как происходящее прямо сейчас. Голова раскалывалась от количества информации, которую сознание просто не было способно принять, а тело с трудом оставалось послушным, будто даже собственное существование стало чем-то слишком тяжёлым. Но среди всего этого хаоса Джон думал только об одном. О Лололошке. В порядке ли он? Эта мысль оказалась сильнее боли, сильнее усталости, сильнее ощущения того, что его собственная искра уже находится на грани разрушения. Смог ли Лололошка пережить то, что произошло с этим миром? Не стало ли время причиной его гибели так же, как стало причиной исчезновения всего вокруг? А если он всё-таки выжил, если каким-то образом смог остаться здесь, то как он справляется с этим одиночеством? Джон слишком хорошо знал, насколько сильно Лололошка боится остаться один. Не смерти. Не опасности. Не неизвестности. Одиночества. Того состояния, когда рядом нет никого, кому можно рассказать о своих мыслях, кому можно пожаловаться, с кем можно просто молча находиться в одном пространстве. И сейчас Джон оказался в мире, где не осталось ни одного человека. В мире, который мог превратить этот страх в реальность. Ох, Лололошка... Джону нужно было найти его быстрее. Быстрее, чем это место успеет сломать его. Быстрее, чем одиночество станет сильнее него самого. Быстрее, чем время заберёт последнее, что ещё осталось от человека, которого Джон так долго искал. Отдыхать или умирать было нельзя. Джон проник в бункер. Он не позволил себе даже подумать об этом всерьёз. Слишком долго шёл сюда, слишком много отдал, чтобы остановиться сейчас. Его тело требовало передышки, искра после всех переходов ощущалась повреждённой и нестабильной, но это больше не имело значения. Не тогда, когда где-то за пределами этого бункера мог находиться Лололошка. Джон поднялся. Нашёл один из скафандров и надел его, проверяя оборудование скорее по привычке, чем из настоящей необходимости. В другой ситуации он бы уделил этому больше внимания, разобрал каждую деталь, убедился в полной исправности системы. Но сейчас у него не было времени на осторожность. Не было времени на сомнения. Он вышел наружу. В этот мёртвый мир, где время уничтожило всё живое. Туда, где, возможно, всё ещё был Лололошка. «Надеюсь, что ты здесь», — подумал Джон, делая первый шаг вперёд. Искра Джона угасла. Прыжки через время и пространство, бесконечные переходы между мирами, постоянный контакт с антипроксом через скафандр — всё то, что Джон воспринимал лишь как временные препятствия на пути к цели, в итоге разрушило именно то, благодаря чему этот путь вообще был возможен. Искра не выдержала нагрузки. И самое страшное заключалось даже не в самой потере, а в понимании того, что этого можно было избежать. Джон мог остановиться. Мог потратить несколько минут на анализ. Мог проверить, как именно работает скафандр, почему бункер остаётся защищённым от концентрированного времени, что позволяет ему существовать там, где весь остальной мир был уничтожен. Он всегда был человеком, который разбирал каждую неизвестность до мельчайших деталей, который не позволял себе действовать вслепую, который находил причину любой проблемы. Но в этот раз он не сделал этого. Потому что думал только о Лололошке. Джон настолько боялся не успеть, настолько был уверен, что каждая потерянная секунда может стать последней, что позволил себе забыть то, кем являлся. Разум, который всегда ставил расчёт выше эмоций, который годами защищал его от ненужных привязанностей, оказался бессилен перед одной простой мыслью: Лололошка может быть один. Где-то в этом мёртвом мире, среди времени, которое уничтожило всё вокруг, мог находиться человек, который боялся одиночества сильнее всего. И Джон не позволил себе остановиться, потому что эта мысль оказалась сильнее осторожности. Теперь исправить это было невозможно. Антипрокс уже сделал своё дело. Он проник слишком глубоко, оставив след не только на оборудовании, но и на самой искре. Восстановление больше не было вопросом знаний или ресурсов. Даже Джон, который привык находить решения там, где другие видели тупик, понимал: некоторые повреждения невозможно исправить, если сама основа больше не способна вернуться в прежнее состояние. Искра была пропитана тем, что разрушало её, и никакой ремонт не мог вернуть то, чего больше не существовало. — Чёрт... Джон оказался на полу. Он не заметил момента, когда тело перестало держаться и просто отказалось выполнять приказы. Он лежал, скрючившись, подтянувшись к самому себе, словно мог таким образом удержать хотя бы остатки контроля. Всё его тело дрожало. Его трясло от осознания того, что всё, что он делал до этого момента, привело его именно сюда. К точке, где он больше не мог двигаться дальше. Белки его глаз постепенно приобретали жёлтый оттенок, выдавая последствия разрушения, которые он больше не мог скрывать. Тело показывало то, что разум ещё пытался отрицать. Джон разрушил собственную искру. Сам лишил себя возможности продолжать путь. Сам загнал себя в мир, из которого больше не было выхода. И тогда появилась ненависть. К Лололошке. Так было проще. Гораздо проще обвинить его, чем признать собственную слабость. Проще сказать, что именно из-за этого человека он стал другим. Что именно Лололошка сделал то, чего не смог сделать никто. Заставил его привязаться. Заставил его переживать. Заставил его поставить чью-то жизнь выше собственного удобства и безопасности. Из-за него Джон стал эмоциональнее. Из-за него он начал чувствовать. Из-за него человек, который должен был остаться просто частью очередной истории, стал тем, ради кого Джон бросил всё и пошёл против собственной природы. Из-за него он бегал через время и миры. Из-за него искра угасла. Из-за него он оказался здесь. В этом мире. В этом временном промежутке. Без возможности уйти. — Блять... Джон согнулся ещё сильнее, пальцы сжались, а дрожь стала только сильнее. Он хотел ненавидеть Лололошку. Хотел сделать его причиной всего, что произошло, потому что тогда всё выглядело бы проще. Тогда можно было бы поверить, что проблема была не в Джоне, не в решениях, не в том, что он впервые позволил кому-то стать важным. Но где-то внутри он всё равно понимал правду. Лололошка не заставлял его идти. Не заставлял перемещаться по мирам и времени. ФНе заставлял разрушать искру. Это был выбор Джона. И именно поэтому он ненавидел себя сильнее всего. Однажды Джон попадает в Пансионат. После бесконечного мрака бункера яркий свет болезненно резанул по глазам почти. Он на мгновение остановился, не успев сразу привыкнуть к пространству вокруг. После постоянного давления концентрированного времени, после пустоты, где каждый шаг сопровождался ощущением близкой гибели, это место казалось невозможным. Именно тогда Джон узнал о Пансионате. Об организации, которая существовала вне привычного течения времени. О тех, кто не был привязан к нему, к одной ветке событий, к одному миру. Они могли перемещаться между пространствами, находить другие временные линии и существовать там, где для обычных существ не было никакого пути. То, что для Джона когда-то требовало огромных усилий, разрушения искры и постоянного риска, для них было частью системы. И в этом впервые за долгое время появилась надежда. Не та отчаянная, которая заставляла его бросаться вперёд, не думая о последствиях. Не та, что держалась исключительно на упрямстве и страхе опоздать. Возможно, Лололошку есть шанс найти. Теперь Джон шёл среди огромного пространства Пансионата, где одна за другой стояли капсулы существ, которые заснули внутри них навсегда. Некоторые из них были освещены, некоторые оставались погружёнными во тьму, скрывая находящихся внутри от посторонних взглядов. Но Джон знал, что означало это затемнение. Междумирцы. Здесь были междумирцы. Много. И среди них мог быть он. Его Лололошка. Поэтому Джон подходил к каждой капсуле. Смотрел внутрь. Пытался найти знакомые черты среди бесконечного количества лиц. Каждый раз он ожидал увидеть его. Ту самую улыбку, тот самый взгляд, человека, ради которого он разрушил собственную искру и оказался здесь. Глупо. Наверное, со стороны это выглядело именно так. Джон Дейви Харрис, человек, который всегда считал себя самым рациональным существом в мире, если не в вселенной, теперь ходил среди капсул и искал одного человека среди бесчисленных вариантов. В какой-то момент Джон даже усмехнулся. Иронично. Лололошка, который столько раз разрушал системы, которые считал неправильными. Лололошка, который никогда не мог просто пройти мимо чужой проблемы и всегда находил способ вмешаться. Лололошка, который скорее сломает механизм, чем позволит ему продолжать работать против кого-то. И теперь он сам оказался организатором организации. Создал систему. Построил порядок. Хотя... Джон остановился. Медленно опустил голову, засунув руки в карманы пожелтевшего халата. Он слишком хорошо знал Лололошку. И именно поэтому постепенно перестал подходить к каждой капсуле. Его Лололошка был другим. Не одним из множества. Не просто ещё одной версией среди бесконечного количества вариантов. Его Лололошка никогда бы не смог спокойно существовать внутри системы, которая ограничивает кого-то. Он бы обязательно нашёл ошибку. Обязательно начал бы задавать вопросы, попытался бы изменить то, что считал неправильным. Так же, как он разрушил Видомнию в Междумирье. Так же, как он поступил с Видомнией, созданной самим Джоном. Лололошка никогда не был человеком, который просто принимает правила. И если бы он оказался здесь... Джон был уверен, что Лололошка уже что-нибудь сделал бы. Разрушил бы, изменил, оставил бы после себя след, который невозможно не заметить. Он не знал, сколько циклов провёл в Пансионате. В какой-то момент попытки считать перестали иметь смысл. Время давно перестало быть для него чем-то стабильным и понятным: после бесконечных переходов, миров с разными законами существования и пространств, где прошлое и будущее могли сталкиваться друг с другом, обычный ход циклов больше не воспринимался как что-то, за что можно было ухватиться. Джон мог провести там несколько дней или несколько лет, и не был уверен, что почувствовал бы разницу. Единственное, что осталось неизменным, усталость, которая с каждым новым поиском становилась всё тяжелее. Поэтому, вернувшись в Синклит, Джон просто пошёл к спальному вагону. Он не хотел думать. Не хотел анализировать очередной провал. Не хотел вспоминать бесконечные капсулы Пансионата, лица существ, которые никогда не окажутся тем, кого он искал, и ту надежду, которую он снова позволил себе почувствовать, несмотря на то что уже слишком много раз убеждался: надежда причиняет гораздо больше боли, когда в очередной раз оказывается ошибочной. Ему хотелось только одного: добраться до кровати и больше не вставать. Не потому, что он действительно собирался сдаться, а потому, что впервые за долгое время его разум просто не находил следующего шага. Он слишком долго двигался вперёд, слишком долго заставлял себя продолжать, даже когда всё внутри уже кричало остановиться. Теперь, когда рядом наконец оказался знакомый коридор Синклита, когда не нужно было в очередной раз перемещаться и искать очередную реальность, тело будто вспомнило, насколько сильно оно устало. Но путь к спальному вагону проходил через столовую. И именно оттуда доносился шум. Громкая музыка. Оживлённые голоса. Смех. Джон остановился на мгновение, услышав это, и устало выдохнул. Сейчас меньше всего ему хотелось находиться среди существ. На любую реакцию требовались силы. Нужно было говорить. Нужно было отвечать. Нужно было хотя бы изображать, что он всё ещё тот же Джон, которого все знают. Тот же человек, который всегда молчит и ведёт себя так, будто всё происходящее вокруг его совершенно не касается, а все существа — идиоты. Но Джон больше не был уверен, что способен это сделать. После всего, что произошло, даже обычное присутствие казалось чем-то чрезмерно сложным. А этот шум за дверью раздражал сильнее, чем должен был. Он чувствовал, как внутри поднимается привычное раздражение, как появляется желание просто войти и заставить всех замолчать, разогнать этот бесполезный праздник чужой жизни, который сейчас казался почти оскорбительным своей нормальностью. Но Джон остановил себя. Он просто пройдёт мимо. Не будет задерживаться. Не будет смотреть. Не будет позволять этому месту отнять ещё несколько минут его времени. Джон открыл дверь столовой и шагнул внутрь. И замер. Сердце пропустило удар, затем ещё один, словно на несколько секунд забыло собственный ритм. Звуки вокруг стали далёкими и искажёнными: музыка превратилась в глухой фон, голоса смешались в один неразборчивый шум, а смех людей вокруг словно доносился из другого мира. В ушах появился звон. Стало трудно дышать. Джон просто стоял у входа, не двигаясь, потому что тело не успевало следовать за мыслью. Все реакции, которые он так долго контролировал, все привычные механизмы защиты, всё его холодное расчётливое мышление, всё исчезло в один момент. Посреди столовой стоял огромный торт. Вокруг него звучали поздравления, смех и оживлённые голоса членов экипажа. Кто-то поднял бокал, кто-то пытался перекричать остальных, желая первым сказать несколько слов, кто-то уже смеялся над чем-то, что было сказано минуту назад. Вся сцена выглядела удивительно обычной. Настолько обычной, что от этого становилось больно. В центре всего этого стоял Лололошка. Он выглядел смущённым, явно не зная, куда деть руки и как реагировать на всё внимание, которое внезапно оказалось направлено только на него. Его улыбка была немного растерянной, взгляд бегал по существам вокруг, будто он всё ещё пытался понять, почему столько людей считают нужным поздравлять именно его. Он принимал эти слова, благодарил, пытался не выглядеть слишком неловко, но Джон слишком хорошо знал эту черту. Слишком хорошо. Это было жестоко. Потому что перед Джон снова был Лололошка. Снова знакомый до боли. Снова похожий настолько, что сердце отказывалось воспринимать разницу. Но не его. Джон не двигался у входа, продолжая стоять там, будто несколько секунд назад он не сделал шаг внутрь вагона, а оказался в очередной временной ловушке. В груди начало болезненно тянуть, и это ощущение было знакомым. Такое же он чувствовал каждый раз, когда находил его среди бесконечных миров, каждый раз, когда на долю секунды позволял себе поверить, что поиски закончились, а затем понимал — нет. Опять не он. Очередная версия. Очередной человек с тем же лицом, тем же голосом, теми же привычками, но всё ещё чужой. И Джон меньше всего хотел снова через это проходить. Он устал видеть Лололошку, который не был его Лололошкой. Устал находить отражения того человека, которого потерял, и каждый раз заново убеждаться, что между ними существует невидимая пропасть, которую нельзя преодолеть одним только сходством. Потому что дело никогда не было только во внешности. Не в голосе. Не в жестах. Его Лололошка был где-то далеко. И, возможно, Джон больше никогда его не найдёт. Но прежде чем Джон успел отвернуться, прежде чем смог заставить себя уйти и сделать вид, что этого момента не было, Лололошка поднял взгляд. Их глаза встретились. Всё вокруг словно замерло. Лицо Лололошки изменилось. Исчезла растерянная улыбка, исчезло смущение от чужого внимания. На смену им пришло что-то другое: смесь удивления и недоверия, будто он увидел нечто невозможное, то, чего не ожидал увидеть никогда. Лололошка тоже остановился. Просто смотрел на Джона. А Джон смотрел в ответ и впервые за долгое время не мог понять, что чувствует. Голоса вокруг постепенно начали затихать. Кто-то первым заметил, что Лололошка перестал реагировать, кто-то попытался позвать его, спросить, всё ли с ним в порядке, но ответа так и не последовало. Музыка всё ещё звучала где-то на фоне, существа продолжали стоять рядом, но всё происходящее словно потеряло чёткость, отодвинулось на второй план, оставив только этот момент, в котором Лололошка не мог заставить себя сделать ни одного движения. Он просто смотрел на Джона, пытаясь понять, что именно видит перед собой. Если это была очередная галлюцинация, созданная его сознанием, то она была слишком непохожей на все предыдущие. Разум Лололошки уже не раз пытался вернуть ему Джона, особенно в моменты, когда реальность становилась слишком тяжёлой для принятия. Но никогда он не выглядел так. Никогда не был настолько тихим, настолько уставшим, настолько похожим на человека, который действительно прошёл через что-то, что оставило на нём след. Обычно его галлюцинации возвращали Джона таким, каким он его запомнил Лололошка: громким, раздражающим, самоуверенным и почти невыносимым. Тем, кто обязательно вставил бы очередной язвительный комментарий, кто бы спорил даже тогда, когда спорить уже не имело смысла, кто своими насмешками и бесконечным присутствием не позволял Лололошке окончательно провалиться в отчаяние. Это был защитный механизм разума, который пытался сохранить хотя бы иллюзию того, что Джон всё ещё рядом. Даже если только в голове. Но этот Джон был другим. Слишком настоящим. Лололошка смотрел на него и не мог избавиться от ощущения, что перед ним не воспоминание и не выдумка, а человек, который действительно прошёл весь этот путь. Длинные волосы Джона были собраны на затылке и заколоты крабиком, но даже это не скрывало того, насколько сильно он изменился. В его внешности больше не было привычной собранности, той уверенности человека, который всегда знает, что делает и куда идёт. Он выглядел так, будто слишком долго не позволял себе остановиться. Тёмные круги под глазами говорили о бессонных циклах, худое тело о том, что он явно забывал о самых простых вещах вроде еды и отдыха. Всё в нём выглядело так, словно Джон существовал только одной целью, продолжая двигаться вперёд даже тогда, когда от него самого уже почти ничего не оставалось. Но сильнее всего Лололошку заставили замереть его глаза. Что-то внутри болезненно сжалось, когда он заметил изменение в белках. Жёлтый оттенок, который невозможно было спутать ни с чем другим. Ло слишком хорошо знал, что это означало. На мгновение стало трудно поверить в увиденное, потому что сама мысль казалась невозможной, почти неправильной. Джон стал даском. Человек, который всегда казался чем-то почти недосягаемым. Человек, который контролировал всё вокруг себя, который разбирался в самых сложных вещах, который мог найти выход там, где другие видели только тупик. Теперь стоял перед ним с разрушенной искрой, с телом, которое явно не выдерживало того, что он с собой сделал. Лололошка не мог понять, почему это причиняло такую боль. Даже если это была галлюцинация, даже если его сознание просто создало очередную невозможную встречу, она была удивительно жестокой. Оно не вернуло ему прежнего Джона. Не того, который спорил, раздражал и смеялся над всем вокруг. Оно показало ему человека, который выглядел так, будто искал его слишком долго. А Джон всё это время стоял неподвижно. Он не понимал, почему во взгляде Лололошки было столько узнавания. Почему тот смотрел на него не как на незнакомца. Почему в его глазах не было обычного удивления, а было что-то гораздо глубже, что-то, от чего внутри появлялось странное ощущение тревоги. Он видел, как Лололошка идёт к нему. Медленно. Осторожно. Будто боялся сделать что-то не так. И Джон не хотел этого. Не хотел снова испытывать эту надежду. Не хотел снова позволять себе поверить, что перед ним тот самый человек, которого он искал через бесконечное количество миров. Он уже слишком много раз видел Лололошку, который был похожим, но не его. Слишком много раз переживал этот короткий момент узнавания, за которым следовало понимание, что он снова ошибся. Только не сейчас. Когда от него уже почти ничего не осталось. Когда даже искры, которая позволяла ему продолжать этот путь, больше не было. Джон продолжал стоять на месте, не в силах сделать шаг назад и не позволяя себе сделать шаг вперёд, потому что оба варианта требовали признать то, во что он боялся поверить. Лололошка остановился прямо перед ним, настолько близко, что Джон больше не мог спрятаться за расстоянием, за сомнениями или за привычным анализом происходящего. Он видел каждую мелочь, каждую деталь, которую за столько времени научился искать в других людях и никогда не находил полностью. Небольшое изменение выражения лица, осторожность в движениях, этот взгляд, в котором всегда было слишком много эмоций, даже когда Лололошка пытался скрыть их за шутками или привычной беспечностью. Джон знал его. Знал настолько хорошо, что тело реагировало раньше разума, но разум всё ещё отчаянно отказывался принимать очевидное. Потому что за последние годы он слишком часто ошибался. Кто-то рядом что-то спросил, обращаясь к Лололошке или к Джону, но ни один из них не разобрал слов. Звуки вокруг будто потеряли значение, смешались в один далёкий шум, потому что всё внимание было приковано только друг к другу. И именно в этот момент Лололошка понял то, что заставило его окончательно замереть: если бы это была очередная галлюцинация, про него бы не спросили. Этот Джон перед ним — настоящий. Лололошка поднял руку. Она дрожала. Джон сам не заметил, как начал дрожать в ответ, словно его тело узнало происходящее раньше него самого. Он стоял неподвижно, не в силах сделать ни шага, и внутри только одна мысль повторялась снова и снова: этого не может быть. Ему казалось, что над ним издеваются. Что после всего, что он сделал, после всех миров, через которые прошёл, после каждого момента, когда заставлял себя продолжать искать, кто-то решил дать ему именно такую жестокую возможность. Показать его Лололошку. Дать почувствовать, что он наконец нашёл его. Только чтобы потом снова забрать. Потому что иначе было слишком невозможно поверить. Но Лололошка не исчез. Его ладонь коснулась щеки Джона. И в этот момент сомнения начали рушиться. Он узнал её. Эту ладонь, шершавую от множества мозолей и старых шрамов. Не идеальную, не такую, которую можно было бы назвать красивой в привычном смысле, но такую знакомую, что от одного прикосновения внутри всё сжалось. Джон узнал всё. Этот взгляд. Этот голос. То, как Лололошка чуть склоняет голову. То, как осторожно касается его, словно тоже боится, что Джон исчезнет. То, как он стоит перед ним, одновременно упрямый и растерянный. Все детали, которые он пытался найти в бесчисленных других версиях, но никогда не находил полностью. Джон нервно усмехнулся, и это даже не было похоже на привычную насмешку, за которой он скрывался всю жизнь. Это был звук человека, который больше не знает, что делать с невозможным счастьем. Лололошка посмотрел на него и ответил такой же ухмылкой, которую Джон узнал бы среди миллионов. Той, которая когда-то раздражала его до безумия и одновременно заставляла оставаться рядом. — Что значит, я побежал не туда? Чёртов Джон. И этих слов оказалось достаточно. Вся тяжесть, которую они оба несли столько времени, будто потеряла смысл. Все страхи, поиски, одиночество, бесконечные попытки найти друг друга среди чужих миров, всё рухнуло в один момент. Лололошка не выдержал первым. Будто с него наконец сбили груз, который он тащил слишком долго, будто последний барьер между ним и Джоном исчез. Он обвил руками его шею и прижался к нему всем телом, крепко, отчаянно, словно боялся, что стоит отпустить хотя бы на секунду, и всё снова исчезнет. Джон всё ещё не двигался. Он не мог до конца поверить. Разум продолжал искать объяснение, продолжал сопротивляться, потому что слишком долго он жил в ожидании очередного разочарования. Но слова Лололошки были настоящими. Его голос был настоящим. Этот человек был настоящим. И тогда Джон сломался. Он тоже обнял его, резко, почти отчаянно, все эти годы только и ждал возможности наконец сделать это. Его руки крепко сомкнулись вокруг Лололошки, пальцы вцепились в ткань его одежды, он боялся отпустить и снова потерять. Он плакал так, как никогда бы не позволил себе раньше. Не тихо. Не сдержанно. Он кричал и всхлипывал, хаотично хватаясь за одежду его Лололошки. Не прячась за раздражением и сарказмом. Все эмоции, которые Джон запирал внутри, всё отчаяние, вся усталость, весь страх того, что он опоздал, наконец нашли выход. Ему было всё равно на людей вокруг. На их взгляды. На то, что они впервые видят Джона таким. Потому что сейчас это больше не имело значения. Они нашли друг друга.