Гордость семьи

Как жаль, что эгоисткой я была

И целовала зеркала,

Не раскрываясь никому...

О нет, я так одна умру.

("Teen Idle", русский кавер от M19)

      – Может, в Хогсмид за сливочным пивом? – предлагает Роули, и Пиритс поддерживает его звонким «ю-ху!», от которого вибрирует люстра.       – Неплохая идея! – соглашается Селвин. – Пойдём все вместе или?..       Я приоткрываю один глаз, с раздражением смеряя свою «свиту» взглядом. Кто-то скажет, что это называется «друзья», но Гонту не следует водиться с теми, кто посмел запятнать свой род.       – Так до среды трудно потерпеть? – медленно, с расстановкой, говорю я. – Не забыли, что завтра контрольная по Чарам?..       – На часик-то... – Селвин немедленно скрывается за спинкой кресла, что с его габаритами, должно быть, весьма непростая задача. Талант просто! Пф...       – Я думал, на пару... – Пиритсу скрыться с глаз с его ростом куда проще, но горделивый отпрыск семьи алхимиков и лудоманов слишком любит получать то, что хочет, – Но кого вообще волнует, что я думаю, да?..       – Да, – спокойно отвечаю я, и мелкий сердито смотрит на Роули, будто тот лично пообещал ему пива, да ещё и за свой счёт. «Возрази же что-нибудь!», требует он взглядом, и не надо читать его мысли, чтобы понимать это. Достаточно говорить на змеином.       – Мы не развлекались с прошлой среды! Почему бы не устроить два дня отдыха? – Лоренс Роули комплекцией – единственный, с кем мы могли бы смахнуться без палочек, и исход драки не был бы однозначно предсказуем. Он с вызовом наклоняется ко мне, но я открываю второй глаз, холодно глядя в его серо-голубые глаза.       То, что он может поставить мне фингал, ещё не значит, что я собираюсь отложить палочку, и Роули, поскольку не дурак, только вздыхает.       – Сорри, Дори, я сделал, что мог.       – Да неужто?! – возмущается Пиритс. – Раз вы такие скучные, пойду-ка я сам...       – Выпьешь кофе – и за книги, – осаждаю я его пыл. – Хочешь дать рейвам лишний повод выебнуться баллами за тест?       Дориан бледнеет, а затем его острое личико покрывается пылающими пятнами.       – Рейвам! Чего удумал! Да чтобы я завалил тест по Чарам!..       – Пьяным – завалишь точно.       Юный алхимик, задохнувшись от возмущения, вынимает учебник и, отсев от нас, садится за пройденный материал. Без кофе. Я бросаю взгляд на бледного и усталого Розье, второй час изводящего себя зубрёжкой.       – Спасибо... – слабо бормочет староста, которому, по-хорошему, и надлежит пресекать такие акции протеста, но которого друзья без особого труда уволокут в Три Метлы при любом удобном случае.       – Не за что, – я хмыкаю, глядя в такие же алые, как и у меня, глаза, и закрываю свои. – Абсолютно не за что...       Нет, как бы славно было сейчас сорваться, на ночь глядя, в Хогсмид и сидеть там до рассвета с большой тёплой кружкой сливочного пива, дразнить пушишек на опушке, отрабатывать чары не на пергаменте, а на практике, устраивая маленькие дуэли! Как было бы славно... но не будет.       Родители твердят мне о репутации семьи, о том, что надеются на меня – и их алые от чёрной магии глаза не смотрят в мои, лишь изредка заглядывая, чтобы убедиться, что в них не появилось... чего-то. Чего-то вроде «мятежа»? Или, может, «непослушания»? «Дерзости», возможно...       Хах, да ладно, я знаю, что это называется «жажда убийства». Я же уже не ребёнок – мне целых пятнадцать.       И иногда мне кажется, что они этого во мне никогда не найдут. Я же люблю их, в конце концов! Иногда мне кажется, что они видят её всякий раз, когда наши взгляды пересекаются – до того я их ненавижу! Но до тех пор, пока я буду «идеальным сыном», о Круциатусе дольше положенных в воспитательных целях пяти минут можно не беспокоиться.       Быть идеальным, на самом деле, легко. Слишком рано я понял, что идеалов в мире нет – есть только то, чего люди не знают. И меньше всего люди знают о том, о чём не имеют представления – так что я, при желании, мог бы быть для них хоть дьяволом, хоть неземным ангелом с равной вероятностью.       ...потому что разница между нами так велика, что они НИКАКОГО представления обо мне не имеют!!!       Это смешит меня до слёз, и иногда я даже смеюсь, зажав себе рот и глотая горячие солёные капли, стекающие по моему лицу. Смеюсь до тех пор, пока не вспоминаю непроницаемые чёрные глаза – единственные, которые мне доводилось встречать...       «Чего удумал?», – как-то сказал мне мой старший брат, когда я в первый школьный день с невыразимым энтузиазмом подсел к Розье.       «Дружить!», – бесстрашно ответил я. Тогда мне ещё казалось, что здесь, в Хогвартсе, где так светло, сытно и тепло, не может случиться ничего плохого. Что здесь-то я не обязан быть привязан к моему персональному кошмару. Но «кошмар» сгрёб меня за волосы своими тонкими холодными пальцами и потянул – лениво так, чтобы стало больно не сразу, но стало и стало со временем только больнее.       «Не с кем тебе тут дружить», – Дейл смотрел сквозь моё искажённое гримасой боли лицо – значит, отпускать и не планировал. Я протестующе захныкал.       «Нет, есть с кем! Есть! У него глаза, как у меня!».         «Это же Розье! Они с мертвецами возятся, вот чёрной магией и пропитываются...».       «Ну вот! Ну вот!».       А потом Дейл натянул мои волосы так резко, что я взвизгнул, но визг тут же стих: никогда, ни до, ни после, я не видел такой космической пустоты в его чёрных, похожих на колодцы, глазах. И никогда больше не видел такой до жути безжизненной улыбки.       «Ну вот?.. Хорошо. Хорошо, иди, дружи. Расскажи, как тебя учили сопротивляться Империусу, пытаясь заставить сунуть руку в кипяток. Расскажи, как закапывали почти на день под землю, чтобы разобрался в сути нигредо. Расскажи, что выпустил кишки младшей сестрёнке, расскажи, какая она на вкус. И про меня не забудь рассказать следом...».       Ничего я тогда не рассказал. И потом не рассказал тоже. И сейчас тоже не рассказываю, вспоминая его слова всякий раз, когда мне хочется назвать кого-нибудь из «свиты» «друзьями». Всякий раз, когда хочется просто читать новости про квиддич, а не рассчитывать по чертам лица и буквам имени, кто из любимой команды прежде помрёт. Всякий раз, когда хочется «забыть», что всем боевым чарам меня научили ещё в восемь, и пропустить хоть пару безобидных ударов на школьном дуэльном турнире...       Но я не могу. Не должен. Я сижу в гостиной до глубокой ночи – сегодня что-то не хочется слушать обычную вечернюю болтовню сонных школьников в спальне. Слишком она... детская.       Когда гостиная пустеет, я, наконец, выдыхаю. Потом, воровато оглядевшись, подхожу к окну, разглядывая своё нечёткое отражение в стекле. Мне этого хватит – не переношу зеркала. Не переношу то, что вижу в них.       И ведь мог бы жить с тем, что голова моя на неделе бывает чистой не более пары часов, а жёлтые зубы кривы – больные гниют и выпадают, а на их месте растут змеиные клыки. Мог бы жить с отвратительными в магическом мире краснющими глазами того, кто проклят магией, противной всему живому... Но не могу жить с этим мерзким, издевательски-красивым личиком.       «Может, я могу кому-то понравиться?..», – думаю я, глядя на него и невольно убирая волосы со лба, чтобы рассмотреть получше.       Эта мысль отдаёт чем-то, что Библия зовёт «грехом», и я не могу спорить, что даже само слово «грех» звучит, по-своему, заманчиво. А эта мысль и подавно. «Грех» отдаёт сладким, похожим на кровь из прикушенной щеки – когда никто не знает, что ранка есть, но ты не можешь избавиться от привкуса железа на языке, – тянущим чувством внизу, и хочется утонуть в манящем шёпоте внутреннего демона, повторяющего, что ничего дурного тут нет, и все о подобном думают... но в этот момент я и спотыкаюсь, раз за разом.       Пальцы впиваются в раму окна: глаза видят одно, а память – другое, и невидимое в стекляшке личико снова всплывает в сознании.       «Нельзя быть таким лжецом!», – с горечью думаю я, опуская взгляд, но образ из моей головы никуда не уходит.       Как славно, должно быть, в пятнадцать мечтать отдаться кому-нибудь! Как славно мечтать, что такого несовершенного, как ты, кто-то полюбит! Как здорово быть гадким утёнком, мечтающим, что его признают лебеди!..       Но не когда твой «лебедь» признал тебя в восемь.       Дейл тогда, наверное, даже не шутил. Как можно дружить, не делясь тем, что случилось с тобой летом? Как можно не признаваться другу, мечтающему трахнуть сокурсника (или младшего брата, как Розье), что ты сам уже давным-давно переспал с братом? И не раз переспал. И не раз бы переспал снова, потому что выбора тебе никто не давал, а ты... то ли хотел, чтобы это прекратилось, то ли молил, чтобы это никогда не прекращалось? Даже сейчас он мог бы подойти, чтобы просто взять под подбородок, чтобы увести в Выручай-комнату, заставить раздеться, чтобы стало гадко и холодно, а потом просто поиздеваться, погружаясь в тесное от страха нутро, и повторяя на ухо, что не любит и не полюбит вовек – просто сделает как можно больнее, чтобы снова увидеть страх в моих глазах. Мог бы...       Но не может, потому что он мёртв! Мёртв! Я сам его убил! Сам!       ХАХАХАХА!...       В общем, было бы ужасным обманом и мерзостью скрыть такое от того, кто снизойдёт до любви к тебе, не так ли? Было бы кошмаром звать другом того, у кого зрачки становятся с игольное ушко от рассказов о поедании человеческой плоти!..       Мой единственный друг, который был в курсе всего, и мог обсудить со мной всё – от тёмных ритуалов, до вкуса деревяшек, которые поневоле грызёшь, когда вторую неделю становится нечего жрать, стал горячим питательным супом для родителей и младших братьев. Я сам его приготовил, не взяв себе ни кусочка – так и не смог, хотя и очень хотел. Мой единственный друг, который мог бы быть мне единственным достойным врагом. «Сородич», «свой»...       Тот, кто отрезал меня, как лишнюю нитку с полотна, в которое вплетены все-все... кроме меня. И места мне на этом полотне больше нет.       Ему тоже не было. Ему было всего десять, когда он потерял свою девственность со мной. Он тоже не был ребёнком, потому что детства у него было ещё меньше, чем у меня... И он исчез из этого мира нелюбимым, ненужным – никто и не спросил, когда он не пошёл на следующий год в школу.       Я таким не буду.       Я снова поднимаю взгляд на своё отражение в стекле. Рыжие нечёсанные патлы, веснушки, похожие на пятнышки гадюки, клыки, едва помещающиеся во рту и сдвигающие ещё целые резцы... Настоящий Гонт! Наследник основателя Хогвартса, мать вашу! И я буду достоин своего «великого предка», чтоб ему в могиле икалось. Я буду достоин моей «гордой» семьи, которой уже и непонятно, чем гордиться, кроме упорного кровосмешения с себе подобными... У моих детей, интересно, она будет такой густой, что не сможет течь? В любом случае, я не собираюсь опадать на землю гнилым листом со здорового дерева – я буду вечнозелёным листом на вершине, недостижимым идеалом, каким и должен быть потомок основателя!..       И плевать, что лист обёрнут зелёной бумагой, чтобы никто не заметил, как он истекает гноем. И другого пути у меня всё равно нет. Нет, даже если бы я мог просто швырнуть в родителей Круциатусом, сбежать из дома и хоть каждый день напиваться в Хогсмиде огневиски на деньги, выигранные во взрывные карты...       ...потому что моему младшему брату только двенадцать, и он тоже станет «недостижимым идеалом», как я. Только он будет ангелом, а не дьяволом.