Инвазия

       К среде Драко возненавидел собственную голову. Она его не слушалась. Он велел ей думать о зачёте — она думала о пальцах в волосах. Читал строчку — «свойства лунного камня в вытяжках третьего порядка» — раз, другой, третий; на третьем слова рассыпались, и под ними опять сидела эта девчонка и смотрела поверх чашки. Он захлопывал книгу. Открывал. «Свойства лунного камня». Пальцы, входящие между прядей, ноготь по коже. В зале он теперь знал, где она, не глядя — кожей, спиной, как знают, откуда сквозит. Раньше он так знал только опасность. Это и была опасность. Она целилась. Зачем — он не знал, и это было хуже всего: не понимал, что ей надо, а голова уже отдала ей полдня. Он не поддался. Не дал ей ничего — и почти этим гордился. Но цена вышла дурацкая: теперь он думал о ней втрое больше, чем если бы дёрнулся и забыл. — Ты сегодня прямо солнце. — Забини упал рядом за завтраком, потянулся через него за тостами, невозмутимый, как всегда, будто стол принадлежал ему лично. — Тёплый весь. — Отвяжись. — Морвейн опять напротив садилась? Нож замер над маслом. На долю секунды — меньше, чем нужно глазу. Но Забини не глазом работал. Он присвистнул. Тихо, со вкусом. — Ого. Вот оно что. — Ничего оно. — Ну-ну. — Забини намазал свой тост, откусил, посмотрел куда-то в пространство с видом человека, довольного миром. Больше ничего не сказал. Ему и не нужно было. Драко пил чай и молчал. Забини не дурак, и это плохо. Увидел Забини — увидят другие. Год он строил стену «меня тут почти нет»: режим, угол, спина к камню, ровный пробор, ни одного лишнего взгляда. Одна девчонка с языком — и по стене пошла трещина, которую уже разглядел самый ленивый и самый зоркий человек факультета. Замазать. Быстро. За обедом вышло само. Зал гремел — ложки, голоса, скамейки; пахло подливой и мокрой шерстью от сохнущих на спинках мантий, за высокими окнами валила крупа. Пэнси ковыряла жаркое с лицом человека, у которого к жаркому претензии. — Не пойму я эту Морвейн, — сказала она в тарелку. — Приехала на ровном месте, ни с кем не сходится, а хвост уже как у кометы. Аддертон за ней таскается, за оранжереей милуются, полшколы видело. Ей бы к змеям, а она с загонщиком в земле возится. — Аддертон? — Забини хмыкнул. — Он же простой как весло. — В том и дело. Наша порода так не разбрасывается. Наша порода. И в Драко что-то встало на место — холодно, со вкусом, как ключ в замок. Он поднял глаза и нашёл её через несколько человек. Она смеялась чему-то, запрокинув голову. И он посмотрел на неё так, как отец смотрел на выставленную лошадь: по статям, сверху вниз, зная цену и не покупая. Стать первая: шея. Белая, длинная, открытая — воротник расстёгнут на пуговицу ниже устава. Вторая: волосы. Тёмные, тяжёлые, дорогие — и в них белая крашеная прядь, как отметина, которую хороший заводчик счёл бы браком, а плохой — изюминкой. Третья: руки. Кисти породистые, узкие, а на них серебро — много, вразнобой, кольца чуть не на каждом пальце, из тех, что звенят о посуду; и из-под манжеты, когда она потянулась за кувшином, выглянул край чернильного орнамента, тонкие линии вверх по запястью. В его мире клеймили лошадей. Эта заклеймила себя сама. Половина стола смотрела на неё поверх тарелок. Он скользнул по смотрящим с брезгливостью — и снова на неё. Он знал этот сорт до последней косточки. Вырос среди него — в маминых гостиных, где такие девочки в шелках смеялись вот так же, запрокинув голову, брали людей поносить и роняли, не глядя, где всё было можно и оттого ничего не хотелось. Порода без узды. Кровь есть, а хребта нет. Он смотрел на неё и видел не загадку, а знакомую до скуки выделку: дорого, породисто, пусто. И это было приятно — увидеть её вот так, разъятой, разложенной по статям. Заноза, которую он не мог назвать, легла под нужное слово, как кость в сустав. Он мог промолчать. Умный промолчал бы. Но трещина в стене ещё дымилась, и было в нём что-то ещё — не только страх, — что хотело сделать ей больно красиво. Она обернулась. Поймала его взгляд. Впервые он смотрел прямо — и в её глазах мелькнуло живое, довольное: наконец-то. Он дал этому «наконец-то» повисеть секунду. Ровно одну. Потом чуть повёл уголком рта — не улыбка, а то, как смотрят на несвежее, — и отвернулся первым. — Забини прав, — сказал негромко, ровно, так, чтобы донеслось. — Хорошая кровь, а нюх подвёл. — Он поддел вилкой что-то в тарелке, будто она и разговора не стоила. — Каждой породе своё стойло. Ей у гриффиндорских яслей теплее — там и сено послаще, и не так брезгуют. Кто-то рядом коротко хохотнул. Пэнси фыркнула в кубок. Забини качнул головой с ленивым одобрением, как ценитель, услышавший чистую ноту. Драко уже смотрел в тарелку. Не глядел на неё — но кожей ловил, как в одном месте зала, через несколько человек, осеклись голоса. Как в общем громе, среди ложек и смеха, образовалась одна ячейка тишины — размером ровно с неё. Попал. Он метил точно, породисто — в кровь, в Аддертона, в стойло, — тем самым холодным аристократическим ядом, которым в его мире резали, не повышая голоса и не пачкая манжет. И под языком остался вкус — не победы. Чего-то похуже. — Красиво ты её, — сказала Пэнси, уже без смеха, разглядывая его искоса. — За что? — Ни за что, — сказал он. — Просто порода видна. Это была ложь и правда разом. Она не сделала ему ничего — кроме языка на губах и пальцев в волосах, о которых нельзя рассказать. А он за это «ничего» только что при всём столе выпотрошил её — красиво, со вкусом, по-своему, — и удовольствие от этого было мутное, как чужое. Он доел, не чувствуя вкуса. Встал, пошёл к выходу — ровно, ни на кого не глядя, печатка холодила палец. У дверей не удержался. Обернулся. Она смотрела вслед. Не растерянно, не обиженно. Спокойно, издалека, чуть склонив голову, — так смотрят на того, кто сделал очень глупую вещь и ещё не знает какую. И под этим её взглядом, ровным, оценивающим, ему впервые за день стало по-настоящему не по себе — потому что он узнал этот взгляд. Так смотрел он сам. Минуту назад. Разбирая по статям. Зная цену. За дверью зала гул сразу сделался далёким, ватным. Он шёл по пустеющему коридору, мимо окон, за которыми валила и валила крупа, и подошвы липли к каменному полу, и он думал, что хотел отгородиться — а вместо этого дал ей в руки то, чего у неё не было. Причину. И что она, кажется, уже её взяла.