Непосильно без тебя

///

Минхо никогда не задумывался, когда был худший день в его жизни. Может, когда в шесть лет он упал с велосипеда прямо на глазах у своих злосчастных друзей, заверив до этого, что папа его, вообще-то, ещё давно на двухколесном научил; а может, когда он банально получил первую двойку. Все это звучит так абсурдно, но мозг отчего-то в красках запоминает именно хорошие моменты. То, что когда-то принесло Минхо боль, воткнулось в сознание красным флажком, но подробности стерлись в памяти так же легко, как ластик стирает каракули с бумаги. Но след-то все равно остается — маленький, незаметный, а до конца стереть почему-то никогда не получается.  Ровно в семь часов дождливого летнего утра Минхо слышит надоедливую мелодию звонка — ровно в семь утра и две минуты Минхо отчётливо ощущает пронизывающую дрожь и понимает, когда всё-таки наступает худший день в его жизни.  — Здравствуйте, — начинает незнакомый женский голос. — Ваша мама просила позвонить вам и передать, что ваша бабушка сейчас находится в отделении кардиологии. Проблемы с сердцем.  Минхо хмурится и пытается понять, что вообще происходит.  — Здравствуйте, почему она сама не позвонила?  — Не в состоянии, к сожалению. Мы еле как успокоили паническую атаку, хотя это не входит в наши обязанности. Где-то под сердцем начинает дотошно побаливать; Минхо пытается вдохнуть, но выходит тщетно.  — Что с бабушкой?  — Не переживайте, ваша бабушка просто пожаловалась на проблемы с сердцем, — успокаивает женщина. — Но лучше приезжайте. Думаю, как минимум вашей маме нужна помощь.  Минхо даже не замечает, как его пальцы впиваются в кожу в надежде почувствовать хоть что-то. Дыхание учащается, и он, глубоко вдохнув и закрыв глаза, спокойно произносит: — Продиктуйте адрес. Я сейчас приеду.   Минхо никогда так быстро не собирался.  От Сеула до родного маленького городка ехать от силы полтора часа на машине, но Минхо, кажется, побивает все рекорды, когда через час оказывается у стойки регистрации.  — Доброе утро, у меня тут… — Наконец-то! Взбалмошная мать оказывается за спиной, и Минхо облегченно выдыхает, когда видит ту здоровой — из-за таких переживаний можно и рядом с бабушкой лечь.  Мама снова начинает рыдать, из-за чего по всему её телу рассыпаются крупинки сыпи. Ненавистная реакция на стресс. Минхо с детства тяжело смотреть на это.  — Пошли воды выпьем, — просит Минхо.  — Она… Там сказали…  — Сказали, что все будет хорошо. А дальше… а все, что дальше, Минхо хочет забыть, как страшный сон.   — Срочно! Отойдите! — вопит медсестра и отталкивает Минхо. Картина перед глазами страшная: бабушку везут в сторону реанимации.  Он хотел верить словам опытных людей, но с самого начала чувствовал что-то скребущее, тягучее, как будто понимал, что сердце — это не конец.  Бабушка уже лежит перекошенная, парализованная — прямо на его глазах. Полностью. Вся.  Минхо всегда думает честно и откровенно, поэтому сейчас в его голове крутится лишь страх и ужас, а в глазах застывают слёзы.  Наверное, было бы проще, если бы не мамин истошный, отдающий эхом крик совсем рядом.  — Сделайте что-нибудь, — настаивает Минхо.  — Она… — вышедший врач вздыхает. — Она не выживет, простите. Это бесполезно.  Бесполезно… повторяется в голове. Что за бред?  — Но шанс же есть?  — Несколько процентов. Это геморрагический инсульт, молодой человек. Шанс летального исхода очень высок. Операция только навредит, либо… ничем не поможет.  — Пожалуйста…  Врач смотрит на Минхо строго, будто тот — маленький ребёнок, который выпрашивает игрушку.  — Кровоизлияние слишком сильное, — цедит он. — Я проведу операцию, но не потому, что вы попросили. А потому что я сам хочу, чтобы все получилось. Но имейте в виду: она может не выйти из наркоза. Последствия будут очень тяжелыми.  Минхо сдуру очень хочет его ударить, просто за то, что тот произносит такие чудовищные предположения.  Он выдыхает и отвечает: — Делайте. Просто делайте.  И он делает. Врач действительно проводит операцию. Томительные часы Минхо тратит на успокоение трясущейся матери и где-то там, на подкорке сознания, на успокоение себя. Он понимает: ему ничего не обещали. Возможно, сейчас врач выйдет и скажет, что это конец. Что бабушка, которая посвятила Минхо пол своей жизни и пол своих нервных клеток, скончалась. А Минхо банально так и не обнял её.  Вышедший врач выглядит слишком помято. Но говорит совсем иное. В данной ситуации это какое-то чудо.  — Выдыхайте, — первое, что озвучивает мужчина. — Гематому эвакуировали. Кровотечение купировано. Ваша родственница на инвазивной вентиляции легких. Состояние стабильно тяжелое, но, к счастью, не тот исход, который мы предполагали. Может быть риск повторного кровотечения, но сейчас мы сделали все, что могли.  Мать со вздохом облегчения падает на плечо сына.  — Слава Богу… — Точнее, спасибо вам, — поправляет Минхо.  Врач слабо улыбается и кивает.  — Рано благодарить ещё. Сейчас вопрос не в операции, а в компенсаторных возможностях мозга. Летальный исход все равно возможен, но шанс выжить тоже не маленький. Мы будем держать вас в курсе. Если состояние ухудшится — позвоним. Если все будет нормально — звонка не ждите. По крайней мере, в ближайшее время.  — Ей ещё долго предстоит тут быть? — задает наивный вопрос мать.  — Ну конечно, — спокойно отвечает врач. — Поезжайте домой. Успокойтесь. Больше вам тут пока что делать нечего.  — Спасибо ещё раз.  Минхо выводит уставшую мать из больницы. Сам он вымотался не меньше: нахаживать круги по коридору, пока за стенкой решается жизнь твоего близкого человека — такое себе удовольствие.  — И что мы будем делать дальше? — со слезами на глазах спрашивает женщина. — Жить, мам, — отвечает Минхо. — Жить. Что ещё делать-то.  И он действительно не понимает подобных вопросов. Да что угодно в этом мире произойти может, никто ни от чего не застрахован, но раз ты до сих пор двигаешься, говоришь, просыпаешься каждый чертов день — подстраивайся под обстоятельства и продолжай жить дальше.  Минхо знает, что мать не поймёт его позиции. Знает, что та осознанно выберет страдать, а не выбираться. Знает и поэтому четко предупреждает: — Я перееду в бабушкину квартиру. Сначала буду там сам, потом с ней, когда выпишут. Выхаживать тоже буду я.  Мама выдает что-то похожее на кивок.  — Если ее выпишут, — зачем-то поправляет она Минхо.  Вот, это уже началось.  — Нет, я все правильно сказал. Когда ее выпишут.  Утреннее солнце слепит глаза.  Минхо отвозит маму домой, просит звонить каждый раз, когда что-то будет известно (и каждый раз, когда той будет плохо), и уезжает в Сеул.  Минхо умело концентрируется на делах, на время забывая обо всём, что было утром. И нет, не потому что ему все равно, он черствый или эгоист. Потому что он просто привык, что страданием не поможешь.  Или просто… потому что привык. 

///

На первом этаже слишком громко, но зато диванчики удобные. Около месяца бабушка провела под строгим наблюдением врачей в стабильно тяжелом состоянии. Минхо почти каждый день звонил в клинику, узнавал, как ее здоровье и какие процедуры проводились. Повторных проблем не случилось.  Когда ему разрешили навестить женщину, он незамедлительно приехал.  Минхо сидит неподвижно, сверлит взглядом лишь грязный пол под ногами, по которому ежедневно проходят разные судьбы — вот мужчина в чёрных лакированных туфлях — наверное, какой-то бизнесмен; вот изящная, тоненькая женщина на огромных шпильках и с маленькой белой собачкой под боком. А вот по полу шаркают заношенные, почерневшие когда-то белые кроссовки старой модели и такой же замученный их обладатель — с опущенным взглядом и мешками под глазами.  Жаль только, что и первые двое, хоть и старательно не показывают этого, также нервно теребят свою модную одежду и тяжело вздыхают.  В больнице ведь все равны.  Минхо оглядывается по сторонам, выискивая настенные часы. Ещё чуть чуть, и он начнет считать количество пролетающих птиц за окном, лишь бы не сойти с ума.  Стрелка на часах уверенно бьет по нужному числу, и Минхо, поправив выбившуюся прядь отросших волос, поднимается с полюбившегося места. Боль в пояснице заставляет на секунду закрыть глаза. В руках помятый от волнения паспорт, а в голове — пустота. Такая щемящая, ненужная, отвратительная пустота.  Ступеньки сменяются одна за другой. Подойдя к посту медсестры, Минхо уверенно произносит:  — Добрый день. Ли Сунэ, — и протягивает паспорт.  Медсестра натянуто улыбается и утыкается в монитор, постукивая пальцем по столу; Минхо думает, что это нервное.  — А номер её медицинской карты знаете?  Он отрицательно качает головой.  — Ясно.  Молодая девушка вздыхает и продолжает уверенно клацать по клавишам. Минхо усмехается: да он бабушку последний раз несколько лет назад видел, ему бы вспомнить, как она выглядит. Что уж там говорить про какие-то медицинские карты и подобные вещи.  Конечно, они общались, созванивались, пока Минхо строил свою жизнь в другом городе, но приехать времени не было.  Видимо, Вселенная решила поставить ему ультиматум.  Потому что, когда в то роковое утро ему позвонили из больницы и железным голосом сообщили о состоянии бабушки, Минхо не мог не приехать.  — Вы можете пройти, — спустя несколько долгих минут произносит медсестра. — У вас пятнадцать минут.  — Спасибо, — кивает Минхо.  Другая уже более взрослая женщина протягивает ему бахилы и халат, которые он нехотя натягивает на себя. В коридоре пахнет спиртом и шлейфом женских духов — если честно, хочется заткнуть нос. Голова и так ходит кругом. Минхо пересиливает это желание и покорно идёт за женщиной, ведущей его к нужной палате.  — Вам сюда. Постарайтесь без слёз. Это может ухудшить состояние Вашей… — медсестра поворачивается на Минхо, оглядывая его с ног до головы.  — Бабушки, — заканчивает он. — Да. Бабушки. Молодо выглядите, — зачем-то произносит она. — Будто правнук.  — Мне кажется, это ненужная мне информация.  Женщина вздрагивает и приподнимает брови, выпучивая оба глаза на Минхо так, будто тот оскорбил её. Ну, получилось грубовато, наверное, но ему сейчас явно о другом нужно думать.  — Извините, — на всякий случай добавляет он. Признаться честно — неискренне.  — Проходите уже.  Дверь перед ним распахивается, в нос ударяет запах антисептиков и катетеров, а в глаза — солнечный свет.  Минхо всю дорогу представлял, как может выглядеть бабушка, которая когда-то по-ангельски улыбалась, смеялась, как в последний раз, и банально занималась всевозможными делами. Готовился он, конечно же, к худшему, несмотря на свою привычку оставаться спокойным в любой ситуации.  Хорошо, что его ожидания оправдались: бабушка лежит с прикрытыми глазами, её лицо окрашено в серовато-белый оттенок, а губы приоткрыты в немом крике. Минхо тяжело сглатывает и старается улыбаться.  — Ну привет, героиня, — тихо говорит он, садясь рядом с ней. — Это Минхо. Твой внук.  Та не шевелится: лежит, смотрит в потолок, да и все. Минхо всегда всё понимает, но иногда человеческие факторы превышают любое разумное понимание. В данную минуту обида выигрывает у всевозможных чувств. И нет, конечно же, обида не на старушку.  Обида на себя за то, что не навестил близкого человека раньше, не увидел полные жизни глаза и не услышал размеренного дыхания вживую.  Минхо кивает сам себе, понимая, что, возможно, то, что он скажет сейчас, — единственный способ словить хоть какой-то контакт с бабушкой.  — Бабуль, — начинает он, — а ещё одну сказку придумаешь?  То, как она в детстве заменяла Минхо мать, по сей день остается самым драгоценным воспоминанием.  И, видимо, не только для него.  Он оказывается прав. Правое веко слегка дергается. Минхо, не обращая внимания на колотящееся сердце, продолжает:  — Мне всегда так интересно тебя слушать. У тебя отлично получается.  Теперь дергается другое веко, и Минхо уже принимает это за отличный знак, но бабушка, кажется, решает добить его: голова медленно поворачивается в сторону внука.  Минхо быстро моргает, пытаясь сориентироваться, что можно сделать. Тело будто немеет, отказывается двигаться.  Он просто смотрит. И бабушка смотрит на него в ответ.  Перед глазами проносится всё детство.  И так же быстро пропадает, когда он слышит рядом с собой: — Ваше время вышло. Покиньте палату, пожалуйста.  Минхо разочарованно переводит взгляд на медсестру с наигранно грозным взглядом, а затем снова на бабушку, лежащую в той же позе.  — Был счастлив побыть с тобой, бабуль.  Послевкусие увиденного ощущается горько. В ушах знатно звенит, в горле уже давно стоит огромный ком; Минхо чуть ли не выбегает из палаты, даже не сказав вежливого «до свидания» медсестре. Та лишь хмыкает.  Слякоть после недавнего дождя нервирует ещё сильнее. Минхо ругается себе под нос и шлепает новыми кроссовками по грязному асфальту; ему бы сейчас закурить, но все вещи, в том числе и сигареты, остались в машине.  В машине, которую какого-то черта подперли со стороны водителя. Минхо пытается просунуть палец — едва вмещается.  Замечательно.  Кажется, у него кончается терпение. Какая-то крутая — ну, по крайней мере, точно круче, чем у него самого — машина с явно дебильным хозяином.  Даже если у Минхо, в теории, получится пролезть за руль через другую сторону, выехать, не задев чужую машину, точно обречено на провал.  Минхо поджигает сигарету, которую только что достал с пассажирского сиденья, и облегчённо выдыхает, чувствуя привычное расслабление.  Сил искать злоумышленника не осталось, но тот, кажется, находится сам.  — Вам что-то нужно? — спрашивает молодой парень с растрепанными вьющимися волосами. Ровесник, кажется.  — Это ещё и мне что-то нужно? Ты разве не видишь? — начинает Минхо, от злости пренебрегая вежливым обращением. — Парковаться тебя явно не научили.  Парень лишь усмехается и вопросительно приподнимает бровь. Минхо думается, что это странно, потому что любой уважающий себя человек уже давно бы наехал на него в ответ. А этот… просто молчит.  — Извините, кажется, я слишком спешил, — чуть хрипловатым голосом отвечает незнакомец. — Видите, как хорошо, что мы с вами почти в одно время вышли.  — А вы откуда знаете? — все-таки переходит на деловой тон Минхо. — Ну… честно, видел, как вы выходили с клиники.  Если бы Минхо мог, он бы засмеялся во весь голос. Он вот этого парня впервые видит. На вид симпатичный, даже красивый, только вот со зрением явно проблемы — хотелось бы сказать Минхо, если бы тот не сумел каким-то образом заметить его вылетающего из больницы.  — Окей, мне без разницы, — равнодушно бросает Минхо. — Душевненько поболтали, но мне бы, пожалуй, выехать отсюда. Не поможете?  Незнакомец смотрит на него то ли с явным весельем в глазах, то ли как-то вопросительно; Минхо не понимает, но взгляд этот что-то выражает. Будто тот хочет что-то сказать, но молчит.  Парень прищуривается.  — У вас был плохой день?  Ну удар под дых, честное слово.  — Его ещё можно спасти, если я сейчас отсюда уеду.  — А если я угощу вас кофе?  — Чего? — переспрашивает Минхо.  Незнакомец пожимает плечами и повторяет: — Если я угощу вас кофе, день станет лучше?  — Вы очень любезны, но, поверьте, от вас и вашего кофе мой день не зависит. — А вдруг вы ошибаетесь.  Минхо закатывает глаза.  — Просто сделайте то, что я прошу. Это будет лучше, чем кофе.  Парень больше ничего не говорит и всё-таки слушается.  Он переставляет машину на другое освободившееся место, и теперь Минхо может спокойно проехать.  — Как ваше имя? — спрашивает Минхо, как только незнакомец снова подходит почти вплотную.  Парень недоверчиво улыбается, но всё-таки произносит: — Хан Джисон.  Ага, его имя — чертов придурок. Зато вежливый придурок.  — Извини, отброшу формальности, — отвечает Минхо. — Так вот, Хан Джисон, если нужны будут уроки, как не бесить людей с утра пораньше, обязательно обращайся.  Минхо показушно подмигивает под насмешливый взгляд Джисона. Да что же это такое.  — Уже вечер скоро, — невозмутимо отвечает тот.  — Да хоть ночь. — А вас-то как зовут? — снова проигнорировав колкость, спрашивает Джисон.  — Думаю, это не важно.  И Минхо уезжает.  Он и вправду садится в свою машину и, даже не посмотрев на собеседника, уезжает прочь.  Конечно, это грубо. Невежливо. Отвратительно.  Бабушка бы не оценила.  Но у Минхо действительно был плохой день. 

///

— Мам, я дома.  В обшарпанной квартирке, в которой Минхо уже несколько лет затевает сделать ремонт, атмосфера стоит странная: нет ощущения дома, что ли. Минхо бы задумался, но это, наверное, надо было делать много лет назад — такие чувства преследуют не первый день. Его встречает странная, оглушительная тишина.  — Мама?  — Ой, сынок, — оживляется женщина. — Прости. Что-то я совсем поникла, даже твой голос не услышала.  Мама выглядит измученной; в последний раз Минхо видел ее такой, когда переезжал в другой город и оставлял женщину здесь одну.  Она ныряет в объятия единственного сына, утыкаясь носом куда-то в грудь.  — Ну чего ты? — растерянно спрашивает Минхо. — Я знаю, что ты сильная.  — Сильные люди ведь тоже плачут.  Минхо усмехается — горько, удручённо и устало. Ему в этой жизни, видимо, единственному нужно быть тем самым сильным, но без эмоций: держаться, находить выход из любой ситуации, поддерживать других, но забывать про себя.  — Наверное, — тихо соглашается.  Женщина поднимает на него свой заплаканный взгляд.  — Ты был у неё?  — Был.  — И как она?  Минхо бы очень хотел ответить, что плохо. Но мать тогда точно сойдет с ума: напридумывает всякого и больше не вылезет из своих тревожных фантазий.  Он вздыхает и произносит: — Она поправится.  Мама, конечно же, не верит, но ответ ее удовлетворяет.  — Спасибо, что на тебя можно положиться… — произносит она с опасно мокрыми глазами. Ещё немного, и заплачет. — Таким ты стал взрослым… Стал.  Да. Он стал взрослым. Просто формально: вырос, цифры перевалили за третий десяток. Вот мама, видимо, и опомнилась.  Ведь когда взрослые проблемы наваливаются на ребенка, это можно назвать как угодно: тот же сильный, смелый, самостоятельный, такой молодец, что выдержал всё это. Но никак не взрослый. Тьфу, по паспорту-то ещё четырнадцать, и не важно, что в душе все возрастные ограничения давно стерлись.  — Ага, — отвечает Минхо и прижимает маму в объятия сильнее, чтобы та больше ничего не сказала.  В раннем возрасте он был единственным, на кого мать могла положиться после ухода отца из семьи. Минхо искренне переживал, но не выдерживал: запуганный собственным отцом он мечтал, чтобы в один прекрасный день тот бесследно исчез, но после того, как желание исполнилось, на него свалилась непосильная эмоциональная ноша. И вот тогда он уже задумался: а что было хуже — получать физически или морально? Мамины слёзы давили, ощущались физически, въедались в кожу и сознание. И нет, Минхо никогда не обвинял её, просто… а кто бы пожалел его самого? Позаботился о том маленьком, беззащитном ребенке, которому тоже было больно, страшно и одиноко.  Больше Минхо этого, наверное, не нужно. Он даже не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то похожее на слезы.  — Может, покушаешь? Ты же с дороги! — обеспокоено спрашивает мать.  — Я не голоден.  — Да ты совсем исхудал! Ты в этой столице хоть что-нибудь ешь?!  — Ем, — коротко отвечает Минхо.  Мать вздрагивает. Чёрт.  — Минхо, я…  — Я знаю, что ты хочешь как лучше. Но сейчас я хочу отдохнуть.  — Хорошо. Прости, что докучаю… — Мам, — перебивает Минхо. — Все нормально, потом поговорим.  Женщина кивает, а Минхо мысленно хочет дать себе подзатыльник. Кажется, он устал справляться в одиночку. Мать даже не спросила, как у него дела. Потом Минхо, конечно, спросит сам. А как по-другому. Но именно сейчас внутренний ребёнок решает взбунтовать и устроить протест. Потому что он тоже человек, точно такой же, как все. И иногда в системе происходит сбой. Который он обязательно потом починит.  Починит и снова станет тем, на кого можно опереться в трудной ситуации, но при этом почти никогда не интересоваться его личностью.  Отлично. Это успех. 

///

Наверное, не стоило звонить Чанбину поздней ночью: его громкий голос барабанит по ушам так, что хочется исчезнуть. Чанбину страшно повезло, что Минхо его любит.  — Ты дал моим котам шоколад?!  — Они сами взяли!  — Боже, ты придурок? — удивляется Минхо. — Хотя кого я спрашиваю… — Эй, ты спрашиваешь своего самого лучшего друга, — парирует Чанбин. — Я, может, и придурок, но не отбитый. — Это одно и то же. — Нет.  — Ладно. Ты и придурок, и отбитый.  Минхо слышит, как на том конце провода Чанбин тепло усмехается. Он уверен: тот ещё и закатил глаза.  — Это коты твои такие. Один забрался на стол, взял дольку шоколадки и потом ещё другим потащил!  — На кого я их оставил, — вопрос риторический.  — Ладно, проехали. Че у тебя там с работой?  — Туго. В том плане, что все своё время я буду посвящать явно не себе.  — Могу одолжить на первое время.  — Обижаешь. Привычка копить у меня с детства. На первое время деньги есть.  — Тогда… желаю сил? Нервов побольше?  — За котами лучше следи.  — Вас понял, босс!  — Придурок, — смеется Минхо.  Он кладёт трубку и тяжело вздыхает. В Чанбине он не сомневается, а вот в себе — очень даже. Тянуть на себе нескольких людей и терять себя — задача не из легких. Но Минхо справится. Всегда справлялся.

///

Бабушка шла на поправку, если так можно было… выразиться. Врачи сделали всё возможное, но предупредили сразу — состояние тяжелое. Крайне тяжелое. И «спасителем» можно будет назвать только самого Минхо, если благодаря уходу женщина сможет ходить.  Минхо нетерпеливо стучит пальцами по столу и ждет, пока его проверят и допустят в палату.  Честно, он, как маленький ребёнок без мамы в больнице, прикусывает язык и не решается спросить, во сколько можно будет побеседовать с лечащим врачом.  Кажется, правильно мама в детстве говорила о том, что затягивать нельзя.   На стол опускается чья-то хрупкая, чуть венистая рука. Мужская — сразу видно. И только Минхо хочет повернуть голову, чтобы взглянуть на обладателя, молчание прерывает отчего-то знакомый хриплый голос: — Привет. Доктор Хан у себя?  Минхо нервно усмехается, когда видит перед собой того красивого идиота с парковки.  Точнее, просто идиота…  Точнее… Точнее бесит, что этот Джисон, если Минхо не ошибается, почему-то ни чуть не удивлен их встрече: стоит, глазеет в ответ и будто ухмыляется.  — Мистер Хан, — косится на парня медсестра, — мы же договаривались…  — Простите за моё неуважение. Я хотел сказать «Здравствуйте», — и нахально улыбается.  Женщина закатывает глаза, а затем вдруг по-доброму хлопает парня по плечу, цокает и мотает головой: — Весь в отца.  В кого-кого?! Может, они просто знакомы между собой, и Джисон ничего общего с лечащим врачом бабушки не имеет… Хотя какая разница, даже если имеет. Минхо просто не так детей таких важных людей представлял.  — Ну так что? Он свободен?  — Мистер Хан, — грозно произносит медсестра, — вообще-то тут человек в очереди… — и показывает рукой на ничего не понимающего Минхо. — Он первее вас пришел.  Джисон наигранно удивляется: — Да вы что? Простите, — обращается к Минхо. — А вы тоже к доктору Хану? Вы же на завтра записаны? — неожиданно произносит он.  — Нет, он… — начинает медсестра. — Чего? Минхо решает, что в этот странный разговор лучше не влезать; если этому сыночку, у которого тут явно привилегии, дадут пройти — что ж, пожалуйста. Минхо поговорит в другой раз.  — Как чего? Доктор Хан просил записать на консультацию пациента из 103 палаты. Завтра. Я разве не говорил?  Женщина удивлённо хлопает глазами:  — Нет.  — Ну вот, сейчас говорю! Значит, именно это я и хотел сказать первым делом, просто забыл номер палаты, — он резко поворачивается на Минхо. — Вы же из 103?  — Да, — недоверчивым голосом честно отвечает Минхо.  — Чудно!  Джисон победно ухмыляется, пока женщина разводит руками: — Что за напасть! Он сейчас занят. И, кстати, для вас обоих!  — Я же говорю, запишите его на завтра. В два часа дня. Можете мне верить, — парень строит максимально ответственный взгляд, и медсестра почему-то делает то, что ей говорят. — Ну а я буквально на секунду к отцу, — продолжает уговаривать Джисон, но уже для себя. — Я сегодня вечером уезжаю, а он забыл ключи. Ну вот как он домой попадет? Ну вы же благородная женщина… — Ай, поганец! — вскрикивает медсестра. — Иди уже. Туда и обратно! Он сейчас на перекур должен был выйти.  — Никогда в вас не сомневался! — льстит Джисон и удаляется, напоследок взглянув на Минхо.  — Простите его, сами понимаете, бытовые дела…  Минхо, конечно же, кивает.  — А… Этот парень…  — Сын одного из врачей. Как оказалось, вашего, — улыбается медсестра. — Хулиган, конечно, ещё тот, но добрый парень. С пеленок знаю.  Это все, безусловно, очень здорово слышать, но прямо сейчас Минхо стоит и не понимает, зачем этот добрый парень помог ему. Помог же? Может, сделал глупость. Минхо бы и сам выловил врача, сам бы записался на консультацию. Или он выглядит таким беспомощным?  — Ясно, — незаинтересованно отвечает Минхо.  — Что-то я заболталась. Всё в порядке, вы можете пройти к пациентке. И не забудьте подойти завтра на консультацию.  Если бы Минхо понимал, что происходит, он бы обязательно составил логическую цепочку в своей голове. Только вот он ни черта не понимает.

///

Убедившись, что бабушка в стабильном состоянии, Минхо ловко перебирается по ступенькам и…  Неужто Джисон решает ему все объяснить? Тот стоит у выхода из больницы, облокотившись на стеклянную дверь.  Минхо показушно проходит мимо Хана, чтобы удостовериться, что тот точно ждет его.  — Подожди, ледышка.  — Кто? — разворачивается Минхо.  — Извини. Только так я бы тебя остановил, — Джисон виновато улыбается. — Но ты и правда ледышка.  Минхо и сам прекрасно понимает, каким кажется на первый взгляд. Да и в последующих, наверное.  — Что тебе нужно? И что за цирк ты устроил?  Парень переминается с ноги на ногу и закусывает щеку — будто думает, что бы ещё такого выдать.  — Обычная человеческая помощь. Я рассказывал отцу про случай на парковке, а он сказал, что у тебя тут бабушка лежит, поэтому ты тогда, видимо, был не в духе, — пожимает плечами. Да этот парень ещё и сплетничал за его спиной. Минхо остается только похлопать.  — Я не просил, Джисон.  Глаза Хана загораются невидимым светом и тут же тушатся об непробиваемый вид Минхо.  — Ты запомнил моё имя.  — Запомнил, — констатирует факт.  — Значит, и меня тоже.  — У меня не настолько плохая память. Особенно на придурков. — Ауч, — смеется Джисон. — Ты слишком строг ко мне, Минхо.  Ну конечно. Хан знает его имя. Будет не удивительно, если он знает что-нибудь ещё. Минхо закатывает глаза и переводит тему: — Так в чем заключается твоя помощь?  — Ты серьезно хочешь, чтобы я рассказывал здесь?  — А что не так?  Отлично. Давай, Хан Джисон, снова заманивай выпить кофе.  — Я могу подвезти тебя. Ты же… вроде без машины.  А вот тут, пожалуй, поподробнее. — Ты ещё и следишь за мной!  — Нет. Мне просто было скучно тебя ждать.  — И ты решил перепроверять все машины на парковке?  — Ну… да? — и снова эта нахальная улыбка.  — Псих.  — О, мягко сказано.  За все то время, что Минхо провел с Джисоном, он с уверенностью может сказать, что тот всегда стоит на своем. В общей сумме он провел, ну, где-то минут десять. И уже может делать какие-то выводы!  Здоровье бабушки — это святое. Поэтому Минхо пересиливает себя: — Только без лишних разговоров.  Джисон кивает и открывает перед ним дверь. Ну каков джентльмен, боже.  Выдержать бы ещё его общество. 

///

Минхо понял, что придирается, когда за несколько минут поездки успел предъявить Джисону за слишком чистый салон («боже, и не надоедает таким чистюлей быть?»), слишком вкусный запах («как приторно у тебя тут пахнет») и слишком красивый внешний вид («а ты куда так вырядился?»).  Ладно, нет, осознал он не сам. Джисон, конечно же, помог, когда с ухмылкой спросил «это называется без лишних разговоров?». Вот тогда-то Минхо замолк.  А Джисон продолжил говорить. Но уже по делу.  — В общем, насчёт твоей бабушки…  — Спасибо, что вспомнил.  — Пожалуйста, — язвит Джисон. — Я просто попросил отца позвонить неврологу и принять её сегодня. А не через несколько дней, как это было запланировано.  Минхо усмехается: — И что это дает?  — Невролог последний врач перед финальным заключением. Если завтра на консультации все будет хорошо, твою бабушку выпишут в ближайшие дни.  Отчего-то теплый ком начинает овладевать телом — сначала разливается по ногам, потом переходит выше и душит Минхо где-то в районе горла. Он очень сильно хочет себя ударить. За то, что даже не знает, каково это — принимать помощь. Он привык справляться сам, а привычное зачастую спокойнее; все происходящее сейчас ощущается как удар, красный флаг, опасность.  — Ну выписали бы её позже. Ничего страшного.  — Врачи сделали все, что могли, — протестует Джисон. — Уж лучше она дома будет восстанавливаться. От этого не убежишь.  Минхо теребит краешек покоцанного свитера, развивающегося на прохладном ветру из приоткрытого окна, и громко сглатывает. Замечает торчащую нитку, которую зачем-то пытается поправить. И… И почему ему так сложно это произнести?  — Спасибо. Наверное, ты прав, — всё-таки сдается.  Даже после всего, что Минхо наговорил, Джисон тепло улыбается:  — Не за что. Надеюсь, я расплатился за случай с машиной.  А вот теперь все точно ясно.  Конечно, такие поступки никогда не бывают безвозмездными или от чистого сердца. Минхо просто сразу чуял подвох.  — С кем не бывает, боже, — обиженно отвечает он. — Ещё б за это расплачиваться.  Боковым зрением Минхо замечает, как рука Джисона начинает хаотично двигаться по рулю, а сам парень удивлённо поворачивается на него и замолкает.  — А ты всегда такой колючий?  — Частенько, не считал. Давай я на тебя эту ношу свалю? — То есть ты думаешь, что эта встреча не последняя?  — То есть я думаю, как бы поабсурднее ответить, чтобы ты отстал.  — Мило. — Очень.  Они оба замолкают.  Минхо думает, что диалог закончен, но у Джисона, видимо, другие планы:  — Я просто переживал, что тогда испортил настроение. Хотел, чтобы ты увидел меня в другом свете. — Каком свете?! Ежу понятно, что ты хороший человек, а настроение я порчу себе сам, — выпаливает Минхо.  Джисон хмыкает: — Самоанализ залог успеха.  Да если бы это ещё хоть как-то помогало. Ощущение, что Минхо всю жизнь борется с собой за право существовать в этом мире. Для каждого он ответственный, сильный и понимающий, а я для самого себя — обуза, не меньше. Он устает, сдерживает себя, а потом сам же получает по заслугам: собственное тело отказывается принимать его.  Потому что все привыкли видеть Минхо надежным, и если когда-нибудь из его уст вылетит «я больше не могу» — этого не примут.  Минхо не думает. Он знает.  — Давай по нормальному, — начинает Хан. — Я так и думал, что ты не захочешь общаться, поэтому ни на что не надеялся. Но если тебе вдруг нужна будет помощь с бабушкой — я оставлю номер.  — Это что ещё за благотворительность?  — С чего ты взял, что благотворительность? — улыбается Джисон. — Я ещё не озвучил цену вопроса.  Ну что за… несносный… вредный… и, признаться честно, харизматичный парень, которому действительно сложно отказать. Далеко пойдёт. Если уже не пошёл… Минхо только сейчас понимает, что не знает про Джисона ничего, кроме имени и того, что тот сын одного из врачей. А Хан и подавно о нем ничего не знает.  — И что, ты супчики отменные варишь, чтобы тебе ещё платить? Или языком чешешь?  — Второй вариант. Ещё руки у меня что надо. И с брезгливостью все в порядке. Точнее, с её отсутствием. И почему вообще супчики?  — Я ненавижу готовить супы. А бабушке наверняка такая пища нужна будет.  — Ты чертовки прав.  — А ты прям знаток? — Просто всякое повидал.  — А сам-то ты чем занимаешься? — искренне интересуется Минхо.  — Наши разговоры вышли на новый уровень?  — Мне просто нужно знать, с кем я еду в одной машине.  Джисон усмехается: — Не переживай. Не с маньяком.  — А маньяки так просто себя выдают как будто.  Конечно, Минхо понимает, что Джисон самый обычный парень, который наверняка трудится где-нибудь в офисе или просто учится в университете и подрабатывает каким-нибудь официантом. Врачи прилично зарабатывают — может, отец его обеспечивает. Типичный сын богатых родителей. Если честно, Джисон так и выглядит. Хотя глаза у него осознанные.  — Если серьезно, я что-то типа… музыкант? — признается Хан.  — Это ты у меня спрашиваешь?  — А… нет, нет, — машет головой. — Просто не люблю говорить о своей деятельности всем подряд.  — Почему? Творчество это круто.  Минхо на самом деле понимает, в чем заключается это «почему». Он долгое время грезил и танцами, и вокалом, и всем чем только можно, но «не мужское же это дело», по словам матери.  — Да там… своя долгая история. Не буду тебя нагружать.  Минхо понимающе кивает. А зачем ему  протестовать? Если Джисон хотел бы высказаться незнакомому человеку — сделал бы это. Зачастую так легче. Но Хан сам сомневается и в себе, и в своем рассказе, и в Минхо, конечно же, тоже. Это стресс. Зачем рассказывать, а потом жалеть?  Возможно, Минхо судит по себе. Но а как ещё, если Джисона он пока не знает?  Точнее, просто не знает. Без «пока».   — Ну а ты чем?  — Что? — Ты чем занимаешься?  — А ты ещё не успел выследить? — дразнит Минхо.  — Прости, я пока только новичок в таком…  — Ужас. Они заливаются смехом. Джисон в открытую, а Минхо — куда-то себе в кулак.  Страшно признать, но с этим парнем комфортно. Испугавшись непонятного сближения, Минхо молчит всю оставшуюся дорогу. Джисон, видимо, тоже думает о чём-то своём и решает не доставать.  По приезде Минхо хочет поблагодарить парня и побыстрее выйти, но двери оказываются заблокированы.  — Ты же сказал, что не маньяк. — Не маньяк. Просто человек, который хочет спросить твой номер.  Вот какие плюсы с того, что у какого-то настойчивого парня будет его номер?  Впрочем, минусов вроде тоже нет. Максимум — вредность Минхо.  Он со вздохом диктует номер и под бодрое «пока» выходит из машины.  И зачем он это сделал? Зачем вообще все это? Зачем это непонятное знакомство? Минхо обязательно пожалеет. Уже пожалел.  А телефон тем временем вибрирует. джисон:  и кстати я не искал твою машину на парковке :)  но, видимо, это хорошо сработало  хорошего дня А ведь Минхо поверил, что тот и такое вычудить может.  Ладно. Хоть чуть чуть адекватности присутствует. Хотя кому эта адекватность нужна?

///

На следующий день Минхо действительно приходит в клинику в назначенное время. Медсестра приветственно кивает, проверяет документы и говорит, что врач уже ожидает в ординаторской.  — О, тот самый Минхо, про которого мне сын все уши прожужжал, — нелепо шутит врач. — Добрый день.  — Добрый. Что значит «прожужжал»?  — Не обращайте внимание. Он любит расспрашивать про пациентов. Я не рассказываю. Врачебная тайна.  Ну что за семейка.  Минхо кивает и садится на предоставленный стул. — А где ваша мама?  — Не хочу, чтобы она все это слышала, — отмахивается он.  — Как скажете. В общем, если коротко — состояние оставляет желать лучшего. Самое страшное позади, но самое тяжелое, к сожалению, только впереди. Ваша бабушка не может ходить, какие-то части тела совершенно не работают, речь нарушена. Мы можем перевести её в реабилитационный центр или выписать все на дом. Это уже решать вам, но, предупреждаю, в любом случае предстоит колоссальная работа. Мы можем научить её самостоятельно садиться, ходить в туалет с вашей помощью, но массажи, логопед, таблетки — это все равно ваша ответственность, — заканчивает врач.   Минхо, в принципе, такого и ожидал. Единственное, что в данный момент крутится в голове, — хорошо, что матери здесь нет.  — Через сколько она сможет ходить?  — Она вообще может не встать на ноги, — предупреждает доктор Хан. — Это все зависит от вас.  Минхо вздыхает и нервно усмехается. Он каждый раз в испуге, что собственная жизнь зависит только от него, а тут — чужая.  — Сейчас я даю вам выписной эпикриз и рецепты на лекарства, — продолжает врач. — А вот с направлением надо подумать. Мы готовы отпустить её домой. Вопрос только в том, готовы ли вы.  Иногда Минхо молчит на самых простых вопросах: боится ошибиться. Такое ощущение, что после этого дня он не будет опасаться никаких решений, потому что то, что он принимает сейчас, не сравнится ни с чем, что было до.  — Бабушка все чувствует, так что, возможно, будет лучше отпустить её домой. — Да. Хорошо. Я готов.  — Вы уверены?  — Бесполезно спрашивать, — поникает Минхо.  — Поймите, мне нужно знать, могу ли я верить вашим словам.  — Хорошо. Я уверен.  Несколько минут доктор молчит, размышляет о чем-то, постукивает пальцем по столу. А затем внезапно говорит: — Наймите сиделку. Вам нужна будет помощь.  — Я и так это понимал.  — Если вдруг у вас, может быть, не хватает финансов, я могу напрячь своего сына. Он умелый парень.  Да они сговорились? Минхо искренне не понимает, почему каждый из этой семьи так сильно хочет быть частью этой истории. Сначала Джисон, теперь его отец…  — У вашего сына есть такой опыт?  Руки доктора неожиданно вздрагивают, а сам он тяжело сглатывает, ища глазами опору — что-угодно, но не Минхо. Как будто тот задел его.  — Он просто… да ничем особо не занимается, ему полезно будет, — как будто отмахивается. — А насчёт опыта — я ручаюсь за него.  Он точно что-то недоговаривает.  — Ладно. Если вы советуете, я подумаю.  — Просто имейте в виду. Но сиделка, конечно же, надежнее.  — Я понял.  — Ещё вопросы есть?  — Нет. Наверное…  — Искренне понимаю ваше состояние. Но вам нужно набраться смелости и терпения, чтобы все было не зря.  Бабушка осталась жива — значит, все уже не зря.

///

— Аккуратнее, ступенька. Минхо поправляет одежду и пытается отдышаться. Перетащить бабушку в квартиру оказывается не лёгким занятием.  Хорошо, что он сразу понял, что не справится в одиночку.  — Все под контролем, не парься, — нагло отвечает помогающий Джисон.  Боже. Если бы Минхо знал, кого попросить — он бы попросил. Хан был последним в списке. Но почему бы не эксплуатировать его труд…  Они вместе садят бабушку на заранее купленную инвалидную коляску, а затем — перетаскивают на кровать, которую Минхо недавно тоже заменил на специальную, с пультом управления. — Сколько? — спрашивает Минхо после того, как они заканчивают.  Джисон выпучивает глаза, наигранно хватаясь за сердце.  — Чего?  — Ну чего, — закатывает глаза Минхо. — Сколько возьмешь?  — Чего возьму-то? — издевается Джисон.  — Денег. Что ещё-то.  — Жаль. Я думал, ты пооригинальнее что-нибудь придумаешь.  — Не в этот раз, прости, — подхватывает Минхо.  Джисон строит наигранно грустное выражение лица. Дурак. В принципе, ничего страшного не происходит, если подыгрывать ему.  — Справишься один?  — Куда я денусь.  — Я могу остаться.  Хан смотрит по-другому — серьезно, непрерывно, будто показывает свои нешуточные намерения.  Но а что Минхо с этого? Ему нужно привыкать к новой жизни, учиться искать контакт с бабушкой, а не опираться на чужого человека. Возможно, это было бы разумно, если бы Джисон остался, потому что у того опыта в медицинских делах, вероятно, больше. Но Минхо вежливо отказывает: — Не надо. Я позвоню, если что, — и быстро меняет тему, чтобы тот не успел ответить. — Так что по деньгам?  Джисон усмехается. — Успокойся. Я ничего не возьму.  — Я настаиваю.  — Это искренняя безвозмездная помощь.  — Джисон.  — Что? — не понимает Хан. — Хорошо. Если в следующий раз ты напряжешь меня чем-то более объемным — заплатишь. Сейчас ничего не надо.  Минхо ещё долго пялится со щуренными глазами, но в итоге сдается. Ну, не хочет — ладно. Никто заставлять не будет.  Он благодарит Джисона за помощь и выпроваживает. Тот, конечно, ещё долго спрашивает «ты точно справишься?», но в итоге смиряется и уходит.  Естественно, Минхо справится. А когда не справлялся? 

///

Минхо не справляется.  Он очень сильно не справляется.  Бабушка капризничает, проклинает все подряд (и Минхо в том числе), отказывается принимать хоть какую-то пищу. Было очевидно, что бабушка уже не будет прежней, но чтобы было настолько сложно… И это только первый день. Конечно, приезд домой — это не освобождение. Это новая стадия ада.  — Бабуль, пожалуйста, — просит Минхо и тычет в женщину ложкой жидкой каши.  Оказывается, сложность не только в поведении бабушки. Сложность ещё и в дисциплине, которую нужно соблюдать: определённая пища, таблетки по расписанию, врачи и другие процедуры. И в моменте ведь не знаешь, делаешь ли все правильно.  Идёт, наверное, второй час, как Минхо пытается засунуть всего четвертую ложку каши бабушке в рот. Та пытается отмахнуться, цедит что-то невнятное и мычит. Кажется, что если бы та могла нормально разговаривать — послала бы Минхо. Но это только кажется. Конечно, бабушка бы так не сказала. — Очень вкусная каша, я сам пробовал. Пожалуйста, ну не выплёвывай.  Женщина снова пытается отпихнуть ложку рабочей рукой.  Минхо закрывает лицо руками. Он уже устал. Мозгом он понимает, что внутри бабушка та же, но внешнее поведение заставляет нервничать.  Дёргать маму бесполезно: если сам Минхо на грани истерики, про женщину и говорить нечего. Врачи сейчас тоже никак не помогут — они своё дело уже сделали. Близких людей в этом городе нет.  Минхо вздыхает и достает телефон. Судорожно набирает сообщение.  минхо: занят?  Боже. Конечно, занят.  На что Минхо надеется? У человека свои дела, обстоятельства, жизнь… джисон:  приехать?  Одно слово. Одно чёртово слово. Ни обнадеживающего «да» или лёгкого «нет». Просто… просто именно то, что нужно Минхо.  Он отвечает коротким положительным ответом и откидывает телефон в сторону. Да кто его по пальцам бил? Зачем он это написал? Сам бы справился. Минхо уже винит себя за жалкую просьбу, но бабушка тут же начинает кряхтеть и буксовать, и он забывает о таких чувствах, как вина или жалость. 

///

Джисон приезжает подозрительно быстро. Как будто был неподалеку.  Минхо встречает парня настолько замученным, разочарованным и уставшим, что тот, видимо, решает отложить свои привычные шуточки.  — Привет ещё раз, — говорит Джисон. — С чем не справляешься?  Он спрашивает это действительно обеспокоено; даже Минхо, у которого не осталось ни сил, ни настроения, ни ресурса, считывает это.  А ещё Минхо замечает, что Джисон не говорит шаблонных «я же тебе говорил» или «вот видишь».  — Даже покормить не могу.  — Одно из самых сложных. Так что не переживай, с остальным точно справишься. Минхо грустно усмехается. Ага, справится он. Физически, может, и да, но морально… честно, теперь он сомневается. — В туалет её водил? Точнее, менял памперс? — продолжает Джисон. — Нет ещё.  — Я тебе объясню как. Тоже сложно и надо привыкнуть.  Конечно, сложно. С непривычки всё сложно. Но Минхо спокойно выслушивает, что скажет Джисон.  Тот вежливо здоровается с бабушкой и берет работу человека, который объясняет и подаёт нужные предметы, на себя, пока Минхо старается не свихнуться и сделать всё аккуратно. Хотелось бы, конечно, просто отдыхать рядом и ничего не делать, но женщина испугается незнакомого человека. Она и Минхо еле как узнала. — Бабуль, это Джисон. Не бойся его. Он хороший.  Бабушка сначала непонимающе смотрит, а затем точно так же отказывается принимать еду, а если всё-таки слушается, Джисон одобрительно кивает, хвалит и женщину, и Минхо.  Тот явно не супергерой, не сверхчеловек, поэтому никакого чуда не происходит — бабушка ведёт себя не лучше. Но самому Минхо значительно легче. Он привыкает к процессу и пытается понять технику, найти правильный подход.  — Я точно правильно делаю? Она не задохнётся?  — Никто не знает, как правильно. Но нет, она не задохнётся. Максимум — подавится, — успокаивает Джисон.  — Хорошо, — почему-то выдыхает Минхо.  Потом Хан объясняет, как нужно менять памперс, и выходит за дверь. Это оказывается даже сложнее, чем в самых страшных ожиданиях.  По лицу Минхо видно всё, хотя обычно не видно ничего.  Джисон действительно разговаривает с ним только на тему выхаживания: учит, спрашивает, какие лекарства прописали и что Минхо уже сделал. А Минхо отчего-то слушает, будто тот — самый лучший в этом мире врач. Когда под вечер они укладывают бабушку спать, он выдыхает.  — Чай? Кофе?  — Нет, спасибо, — улыбается Джисон. — Я уже опаздываю.  Ну конечно. Ли Минхо, когда это разум успел покинуть тебя? С чего ты решил, что можешь так пользоваться чужим временем?  — Я не подумал. Прости.  — За что ты извиняешься? Я осознанно выбрал помочь тебе. И не пожалел. Тебе же легче?   И снова это мучение. Произносить подобное — слишком сложно. Но Джисон всё это время был с ним искренним, так почему Минхо должен уступать?  — Легче, — выдыхает.  — Ну вот. Значит, точно не пожалею.  Джисон мнется на месте, будто думает, что Минхо должен что-то сказать. А что он должен сказать? А, ну, разве только…  — Спасибо. Ты меня выручил.  — Обращайся.  Хан улыбается последний раз и уходит, оставляя Минхо в вынужденном одиночестве.  Только потом доходит.  минхо:  ты не взял деньги  джисон:  ты сам не дал :)  минхо: а ты бы взял?  джисон: нет  минхо: хорошо, в следующий раз силой впихну джисон:  будет следующий раз? :) Придурок.

///

Минхо нанимает сиделку — опытную женщину, которая, по его мнению, уже многое повидала. Конечно, с Джисоном было спокойно, и даже если Минхо хотелось снова позвать парня, он понимает, что у того наверняка своя работа и мало времени.  Возможно, можно было бы звать Джисона хотя бы… разговаривать?  Господи, какой бред. У Джисона просто приятный голос и понятные объяснения. Всего-то. Было бы интересно послушать про что-нибудь другое. Например, откуда такие познания в медицине. Ясное дело — отец, но обычно родители не сильно посвящают детей в свою работу.  Когда Минхо стал таким тянущимся к другим людям?  Он мотает головой и объясняет сиделке все, что нужно. Пока что Минхо взял ту на полсмены — 6 часов. Чтобы хоть немного понять, что ему делать дальше. Работа понятно — работать-то он из дома может. А что насчёт… обычного свободного времени? Хобби? В четырех стенах Минхо зачахнет.  Свежий воздух заставляет облегченно выдохнуть. Минхо уже и забыл, каково в родном городе. Прогуляться не помешает.  Прогуляться и подумать обо всём, конечно же.  Он сам не знает, что такое это «всё». Просто… всё. И одновременно ничего. Минхо не помнит, когда в последний раз в голове была тишина. Даже не тишина, а… спокойствие.  Ему надо сделать одно, другое, третье; быть каким-то определенным — и самое главное, что Минхо не понимает, для кого.  Для всех? Кто эти «все»? Мама, у которой уже давно своя жизнь? Наверное, он просто привык, что с детства на него возложена огромная ответственность. И такое ощущение, что Минхо не живёт. Он вечно торопится куда-то. И сам не знает куда. Тропинка выводит его к парку, где обычно происходит много всякого. И это «всякое» происходит и прямо сейчас: на этот раз здесь играет какая-то музыкальная группа. Минхо, конечно, не сильно разбирается, но замечает гитариста, барабанщика, и… Солиста.  Он прищуривается.  Знакомые вьющиеся волосы. Знакомая тонкая талия.  Знакомый хриплый голос.  Минхо усмехается. А Джисон, оказывается, хорош.  Только почему-то исполняет кавер. Минхо узнает эту песню.  Народу собралось приличное количество, и это ни капельки не удивительно: стоит признать, что голос у Джисона божественный. Или это слишком… Да нет, это не слишком. Уж до чего — но до творчества Минхо придираться не станет.  Что-то поёт про любовь вроде… Или, наоборот, расставание; Минхо не вслушивается, он обращает внимание на энтузиазм Джисона, который раньше заметить было невозможно. У того действительно как будто горят глаза, и это почему-то выглядит так трогательно, что Минхо невольно начинает улыбаться.  А потом Хан сталкивается с ним взглядом. И улыбка пропадает. И у одного, и у второго. У Джисона, видимо, от неожиданности, потому что спустя время тот снова начинает сиять пуще прежнего. Боже. Да он как будто лучше старается. Непонятно зачем. У него и так отлично получалось. Минхо решает остаться послушать до самого конца. Сам подходит, когда группа благодарит за внимание и начинает собирать аппаратуру.  — Ты сказал, что не любишь говорить о своём творчестве, но при этом так активно его показываешь? — поддевает Минхо, потому что не знает, с чего начать разговор.  — Это такое своеобразное «Привет, было классно»? — усмехается Джисон. — Как есть. Но да, было классно.  — Спасибо. Говорить и делать — разные вещи, кстати.  — Но должны соответствовать друг другу.  — Должны. А мы сейчас точно про музыку? Минхо закатывает глаза.  — Ладно, ладно, — продолжает Джисон. — Просто говорить сложнее, чем делать. Это конкретно про музыку. В диалоге можно, не знаю, осудить? А вот когда я уже начинаю делать то, что нравится, мне становится абсолютно все равно на чужие взгляды и мнение. Есть только я и мой мир.  Минхо искренне восхищается таким подходом, но сказать не решается.  — Умно.  Джисон понимающе кивает и хочет что-то сказать, но длинноволосый парень — гитарист из группы — прерывает их диалог: — Джи, ну мы опять только тебя ждём… Ой, — парень уставляется на Минхо. — А это не тот красивый мальчик, из-за которого ты в прошлый раз не пришел на общее собрание?  Хан ударяет друга по руке, пока тот заливается смехом.  — Извини, — начинает Джисон. — Это Хёнджин, и он придурок.  — Приятно познакомиться! — весело протягивает руку этот самый «придурок». Как много придурков вокруг развелось. — Взаимно.  — Я сейчас подойду, — шикает Джисон на Хёнджина. — Пять минут.  — Ладненько, — отвечает тот, а потом тихо добавляет: — Ну так он или не он?  — Хёнджин!  — Всё, всё, ухожу.  Кажется, у Джисона покраснели уши. Минхо усмехается.  — Ну так я или не я? — добивает.  Хан, не ожидая такой ответной реакции, открывает и закрывает рот. Отводит глаза. А потом вздыхает: — Ты, — застенчиво отвечает и спешит оправдаться: — Но про красивого Хёнджин от себя добавил!  Минхо искренне смеётся впервые за долгое время.  — А что, не красивый?  Джисон снова возмущённо открывает рот. Замечая, что Минхо не вкладывает в эту фразу негативный посыл, выдыхает.  И честно признаётся: — Красивый.  Минхо бы посмотрел на себя со стороны — наверное, он сейчас тоже покраснел. Не то чтобы ему никогда не говорят комплименты, просто сейчас это звучит так… так красиво. Голосом Джисона это звучит красиво.  Минхо застенчиво молчит, но, кажется, всё понятно и без слов.  Ситуацию спасает снова подошедший Хёнджин. Если бы не он, то эти двое так бы и пялились друг на друга.  — Боже, да бери красивого мальчика с собой и погнали! — голосит Хёнджин. — Красивый мальчик же не против?  — Не наглей, — отвечает ему Джисон.  А Минхо стоит и смотрит на всё это, не зная, что сказать. Ну потому что, вообще-то, развеяться хочется. Уже настолько не важно где и как, что Минхо согласен на всё, что угодно. Даже на такую компанию. С другой стороны — бабушка. А что бабушка? С ней сейчас опытный человек, который выполняет свою работу. Но Минхо волнуется.  Хотя какая разница, в каком месте он будет волноваться?  — Я бы пошёл, — пожимает он плечами, глядя Джисону в глаза.  — Вот, сразу видно — наш человек! — радуется Хёнджин. — Мы тебя и с Феликсом познакомим! Услышав своё имя, барабанщик группы приветственно улыбается издалека. Минхо отвечает тем же. Ну и куда он влип?  — Минхо… Не ведись на них, у тебя же свои дела, — осторожничает Джисон. — Как бабушка, кстати?  Он уже хочет ответить, но Хан перебивает и добавляет: — И ты как?  Вау. Минхо может поклясться, его впервые в жизни спросили как он.  Не кто-то другой, не ситуация, не обстоятельства или состояние. Он.  — Бабушка, естественно, плохо, но я нанял сиделку. Собственно, поэтому тут и стою. А я… я нормально? Да, я нормально.  Дурак. Ничего сверхъестественного не спросили, а он отвечает как полный дурак. Он на полном серьёзе теряется.  Но на лице Джисона нет ни намека на усмешку или даже улыбку. Тот понимающе кивает: — То, что ты держишься, дорогого стоит.  Теперь Минхо точно хочет пойти и узнать этого парня лучше. Кажется, не такой уж Джисон и придурок.  К его счастью, тот продолжает:  — Может, тогда действительно проведёшь время с нами? Но я не настаиваю. — Я уже согласился.  — Хорошо, — Джисон улыбается. — Только не знаю, понравится ли тебе место.  — Главное, чтобы не гараж какой-нибудь, — в шутку произносит Минхо, но Хан почему-то округляет глаза и закусывает губу. — Что? Гараж, что ли?  — Ну…  — Самый отменный гараж в твоей жизни, — снова встревает Хёнджин. — Джисон просто стесняется это сказать.   Райское, конечно, местечко Минхо для отдыха выбрал. Ладно. Он и не выбирал. Его пригласили. Значит, принять это нужно с уважением.  Джисон невинно пожимает плечами и все-таки шёпотом кидает «если не понравится — уйдешь». Ну какой заботливый. Минхо что, так поздно это заметил? Или Джисон только сейчас таким стал?  Или Минхо просто не концентрировался на других людях. А зачем? Рано или поздно все уходят. А найти человека, который чувствует тебя до самых кончиков пальцев, невозможно. Минхо уверен. 

///

Гараж и вправду выглядит неплохо: диваны, стол, фотографии, какие-то светящиеся ленты, перекрывающие обшарпанные стены. Тут действительно уютно. Минхо хмыкает: — Вы что, живете тут?  — Иногда, — шокирует Хёнджин. — Ну, знаешь, когда хочется побыть в одиночестве. Подальше от всех.  Минхо почему-то уверен: Джисон остаётся тут чаще всех. Просто чувствует, что тот может быть человеком, которого никто не понимает. Слишком глубоким и одновременно простым, что ли.  На столе уже лежат разные закуски, а под столом — бутылки пива. Сразу видно — знали, что придут отмечать.  — Ребят, я вам точно мешать не буду? Всё-таки у вас свои личные темы для обсуждения.  — Поздновато интересуешься, — шутит Феликс.  — Не будешь. Все хорошо, — как всегда успокаивает Джисон, и, честно, Минхо благодарен ему.  И Минхо действительно не мешает. Потому что молча сидит и пьет свое пиво, внимательно слушая громкий смех Хёнджина, бархатный голос Феликса и рассудительные мысли Джисона, который часто посматривает в его сторону. Знать бы ещё мотивы. Ну, это чисто переживание за нового человека в компании, которому явно не так комфортно, как другим, или… Или, ну, Минхо выглядит сегодня, допустим, красиво?  С чего его вообще это волнует.  Хёнджин уже на третий раз пересказывает историю, как увидел на дороге трёхцветную кошку и засмотрелся настолько, что чуть не сбился с игры.  — Она настолько красивая! У меня чуть руки с гитары не соскользнули.  Феликс подхватывает: — Я видел. Если бы ты сбился — Джисон бы тебя убил.  — Эй! — протестует Хан. — Не преувеличивайте.  — Ага, ага, — саркастично отвечает Хёнджин. — Конечно.  Минхо хмурится. На самом деле, Джисон не выглядит человеком, который будет злиться на такую мелочь. Джисон вообще выглядит самым добрым человеком на земле, как бы это ни звучало.  — А он умеет злиться? — всё-таки задаёт этот вопрос Минхо.  Хёнджин и Феликс заливаются смехом. Не злым, нет — наоборот, добрым, каким обычно встречают в новых компаниях, где ты только узнаёшь каждого. Конечно, Минхо понимает, что каждый человек умеет злиться, и это абсолютно нормально. Любая эмоция — это нормально.  Просто Джисон действительно как будто отличается от этих ребят. Либо до сих пор не открывается Минхо.  — Это он только перед тобой боится лишнее слово ляпнуть, — выдаёт Хёнджин. — Ты ему понравился. Как человек.  Понравился.  Минхо смущённо поправляет выбившуюся прядь волос и переваривает услышанное. Как будто и так было очевидно, что Джисон не просто так не берёт деньги и просто по доброте душевной помогает. Но, видимо, Минхо не думал, что сможет приглянуться такому человеку. Он закрытый, немногословный и, возможно, скучный. А Джисон… ну, он интересный. Разносторонний.  И вообще, чего Минхо так распереживался? Он понравился Джисону всего лишь как человек. Ничего больше.  — Кажется, сейчас я жалею, что смертную казнь отменили, — говорит Джисон. — Вот! Видишь! Та ещё злюка!  В Хёнджина летит какая-то разноцветная подушка, и тот замолкает.  Минхо вливается в разговор спустя несколько часов и две бутылки пива. Он бы выпил больше, но мысль о том, что ему ещё возвращаться к бабушке, поселяется в голове. Хоть он и долго пьянеет.  Они разговаривают обо всём и ни о чём: Джисон, оказывается, каким-то образом ни разу ничего себе не ломал; Феликс попал в группу только после того, как предыдущий барабанщик ушёл. А Хёнджин вообще боится насекомых и каждый раз так смешно от них убегает, что Джисон показывает коллекцию снятых в этот момент видео. У Минхо не было в жизни супер ярких моментов, но тем не менее он что-то да рассказывает. Про бабушку не упоминает. Это слишком личное.  За это время Минхо действительно расслабляется, но единственное, что не даёт покоя — коленка Джисона, которая переодически соприкасается с коленкой Минхо.  И самое страшное, что это не из-за раздражения. Минхо это слишком… нравится? Господи.  — Тебя подвезти? — спрашивает Джисон, когда уже достаточно пьяные Хёнджин и Феликс выкидывают бутылки и убирают со стола. А затем вовсе куда-то уходят из гаража.  — Откуда ты снова знаешь, что я не на машине? — В этот раз это очевидно. Не переживай. — Ладно, Шерлок. Подвези.  Джисон улыбается краешком губ, и Минхо ловит себя на мысли, что ему это нравится.  — Надеюсь, всё было нормально.  — Более чем. Ты снова волнуешься. Но я не резиновый, поверь.  Джисон вздыхает: — Я знаю. Просто… само как-то выходит. Хочется, чтобы тебе было комфортно. — Я выгляжу сложным? — Нет. — Потрёпанным?  — Боже. Конечно, нет.  — Уставшим? Не знаю… — Ты выглядишь как человек, о котором хочется заботиться. Пойдёт? — отвечает Джисон.  Минхо кажется, что он ослышался. Заботиться? О нём?  Всю жизнь эту заботу ищут в нём, а тут всё совершенно наоборот. Может, Минхо выглядит жалким?  — У тебя синдром спасателя?  — Боже, — смеётся Джисон. — Ты на каждое слово придумаешь что-то такое замудрённое?  — Если надо будет — придумаю, — включает защиту Минхо. — Прости.  — Всё в порядке.  Хан замолкает. Наверное, Минхо сказал что-то лишнее. Обидел его. Ну он же тоже не идеальный… Но Джисон снова шокирует, выдавая: — Хорошо. Давай так. Мне с самой первой встречи хотелось относиться к тебе… по-другому? Это не контролировалось. Я просто увидел твои глаза и… — Хан вздыхает. — Ну… залип? Как бы смешно это ни звучало!  Минхо действительно усмехается.  — Так что твоя ситуация с бабушкой тут ни при чём, — продолжает Джисон. — Только ты при чём.  Это звучит слишком… слишком. Минхо поворачивает голову на Хана, который без единой эмоции смотрит на него в ответ. И почему такое абсолютное спокойствие? Неужели эти слова ничего не значат?  Минхо сглатывает. — А глаза у меня какие? — А? — Ты сказал, что залип на глаза. Какие у меня глаза?  Джисон выглядит так, будто только этого вопроса и боялся. Его пальцы непроизвольно перемещаются на одежду и начинают комкать.  — Добрые, — пожимает плечами. — Серьёзно? Добрые?  Минхо чувствует, что это не то, что Джисон хотел сказать.  — Извини, я не сильно хорош в эпитетах, — шутит тот. А потом тихо добавляет: — Я просто боюсь, что если скажу именно это слово, ты убежишь.  — Давай проверим. Я медленно бегаю. Догонишь.  — Врёшь. — Говори уже.  — Волшебные, — пересиливает себя Джисон. — У тебя волшебные глаза.  Пространство резко становится слишком узким, и единственное, что видит Минхо — искренний взгляд Джисона. Кажется, тот и сам понимает, что сказал.  Хан нервно усмехается, отводя взгляд. — Не подумай ничего… — А мне ты в первую встречу придурком показался, — перебивает Минхо.  И ведь не ложь.  — Необоснованно!  — Обоснованно. У меня был плохой день. А ещё я вредный. Джисон расслабляется — это видно по позе и облегчённому выдоху.  Но Минхо всё ещё боится сложить два плюс два и подумать о том, что несколько минут назад сказал ему Хан. — А сейчас какое мнение обо мне?  — Сейчас? — переспрашивает Минхо из-за волнения.  — Да.  Ну как бы ему сказать? «В комнате, полной людей, мне необъяснимо хочется смотреть только на тебя»? «Мне будет больно, если тебя вдруг не станет в моей жизни»? «Меня еще никогда ни к кому так не тянуло»?  Минхо вздыхает и озвучивает простое: — Я привык к тебе.  — Ну спасибо, что уже не придурок.  — А ещё я жду каждую следующую встречу, — признаётся.  — Ого, — отвечает Джисон. — А я всё боюсь тебе писать.  — Не бойся. Я первым все равно не напишу. — Это я тоже уже понял.  Ну какой понятливый. Сердце Минхо стучит так сильно, что сейчас его действительно можно сравнить с каким-нибудь школьником. Или это просто потому, что последний раз он влюблялся в подростковом возрасте. Стоп. Влюблялся? Минхо не думал, что входит в это понятие, но, наверное, если человек кажется тебе не просто красивым, а тебе нравится каждая частичка его тела — в том числе и губы, на которые переодически опускается взгляд — это значит что-то большее, чем просто «ну да, крутой персонаж».  И Минхо только сейчас понимает, что, кажется, попал.  Они оба одновременно поворачиваются друг на друга, когда молчание затягивается. И вот сейчас, когда Джисон сидит совсем рядом такой неожиданно и по-новому красивый, Минхо не понимает, как держать себя в руках.  Потому что взгляд всё-таки опускается на розоватые губы в форме сердца.  Джисон отзеркаливает это действие, и Минхо замечает, что его кадык дёргается, а зрачки — расширяются.  Раз.  Два. Три…  — Чего вам тут, не скучно в темноте сидеть? Ой… Минхо отшатывается от Джисона, пока тот не сдвигается и поворачивается на вошедшего Хёнджина. Минхо не знает, что это — возникший из ниоткуда ангел, потому что, он уверен, если бы поцеловал Джисона, потом бы жалел и морочил такому невероятному парню голову. Или, наоборот, взявшаяся из ниоткуда катастрофа, потому что губы Джисона настолько желанны, что, кажется, этот момент перевесил бы абсолютно всё, что было бы после.  И когда он стал думать так?  — Я думал, вы с Феликсом уехали, — не понимает Хан.  Хёнджин улыбается и делает вид, что ничего, что он увидел, не было.  — Ага, мы же не попрощались. Вообще-то! — Ну прощайся. — Боже, какой строгий. От важного дела, что ли, отвлекли? — усмехается Хёнджин.  Минхо бы посмеялся, если бы сам не был во всём этом замешан.  — А вы что там с Феликсом делали, а? — нападает Джисон.  И это оказывается ожидаемо и неожиданно одновременно, потому что Хёнджин в возмущении открывает рот, но при этом остаётся совершенно спокойным.  — Разговаривали.  — Разговаривали?  — Ага.  — Ага, о чем? Кто красивее сегодня?  — Конечно же, Феликс!  — Вот я про то же.  Минхо снова ловит себя на мысли, что ему искренне комфортно в этой абсурдной атмосфере. И он был бы рад встречаться так чаще.  Вскоре заходит румяный Феликс, и Минхо усмехается, понимая, что до этого щёки вроде были в нормальном состоянии.  Когда они всё-таки прощаются, и парни со своим «ты реально крутой!» уходят вместе в одну машину, Джисон открывает свою.  — Что-то хочешь включить?  Минхо мотает головой. — На твой вкус.  Как ни странно, неловкости между ними не возникает.  Разве что только Минхо открывает ящик пандоры.  Потому что теперь его взгляд беззастенчиво опускается на венистые руки, крутящие руль; на изящную фигуру и очаровательные ямочки. Потому что теперь он чётче ощущает витающий в воздухе сладкий аромат, исходящий от парня.  Потому что теперь Джисона хочется поцеловать.  — Не сильно мы сегодня тебя достали?  — А? Да вы только расслабили, — отвечает Минхо. — Спасибо.  — Обращайся, мы умеем морочить голову.  — Как грубо.  — В самый раз.  С Джисоном не хочется замолкать. И говорить тоже. Его хочется слушать.  — Кстати, — начинает Минхо. — А что Хёнджин имел в виду под тем, что ты, ну… какой-то злой или типа того?  — Ничего плохого. Просто он знает меня очень давно. И знает настоящего. Не то чтобы с тобой я не настоящий, просто… стараюсь быть… идеальнее, что ли. А он не хочет, чтобы я притворялся. Мол меня можно полюбить таким, какой я есть.  Минхо думает, что это правильно и мудро. Но с другой стороны — люди же не контролируют свое поведение с теми, кто им нравится.  А нравится ли он вообще?.. — Понятно. А что… — Минхо останавливается, думая, корректно ли задавать такой вопрос.  — Задавай.  — Мне показалось, что между Хёнджином и Феликсом что-то есть…  — Тебе не показалось. Но что между ними — я не знаю. Не лезу, — спокойно отвечает Джисон. А через секунду уже меняется в лице, сжимая руль крепче. — А ты вообще… как к этому относишься?  Неужели не заметно, что Минхо относится?  Да, он просто так недавно чуть не поцеловался с парнем. Да, он просто так принимает флирт. Да, он просто так… Хотя да, это действительно может быть просто так. Минхо никогда не давал намеков.  Поэтому он улыбается и спрашивает: — А ты как думаешь?  Джисон закусывает губу и задумывается. Выглядит слишком красиво. Да что ж такое.  — Значит, глупый вопрос? — Не глупый. Правильный. Но ты знаешь ответ.  Минхо в принципе не привык относить себя к кому-то. Ему просто нравятся люди.  Но любить ему, если честно, не сильно нравится. Это зачастую больно и, ну, неприкольно как-то.  Всю оставшуюся дорогу они почему-то молчат. Только на фоне тихо играет Gigi Perez. И на прощание Минхо смотрит слишком долго, будто пытается запомнить каждую деталь.  — Если напишешь первым, я приму это за знак, — просит Джисон. — Даже если не напишешь, все равно держи меня в курсе своей бабушки. Я уже привязался как-то.  — То есть к бабушке, а не ко мне?  — Вот умеешь же ты всё переворачивать.  — У меня талант.  — Я заметил. — Ну… пока?  — Пока, — отвечает Джисон. А затем вдруг тянется ближе к Минхо и застывает в паре метров от щеки. — Можно хотя бы в щёку поцеловать?  Сердце снова начинает стучать в бешеном темпе. У Джисона горячее дыхание. И это так манит.  — Хотя бы? Это целая щека!  — Ты прав. Ну так… можно?  Разум говорит «ты слишком много ему позволяешь», но сердце кричит «нужно».  Поэтому Минхо выдыхает: — Можно. И в следующий раз не спрашивай.  Джисон тактично игнорирует вылетевшее на эмоциях «в следующий раз» и тянется вплотную. Его тёплые губы задерживаются на щеке всего на несколько секунд, но Минхо уже чувствует, как лицо начинает гореть.  Господи. Что этот парень с ним делает?   Он неуклюже выбирается из машины, смотрит, как Джисон машет ему через окно и уезжает. И только сейчас понимает, что Хан сделал невозможное.  Всего за несколько часов он вызвал эмоции, которые Минхо не мог вернуть годами.  Чудеса. Было бы ещё, конечно, чудесно, если бы бабушка поправилась. Сейчас все мысли должны быть забиты ей.  Однако Джисон всё равно поселяется в них и каждый раз вызывает улыбку.  Ближе к ночи Минхо еле как укладывает бабушку спать, достает телефон, судорожно печатает: минхо: ты тоже красивый  И надеется, что это будет отличным знаком для Джисона. 

///

Спустя три недели Минхо ловит себя на мысли, что несколько раз хотел заплакать от усталости. Бабушка каждую ночь зовёт его по несколько раз, поэтому нормально спать не удаётся. После полного привыкания женщины к тому, что главный ухаживающий — Минхо, он нанимает массажиста, две сиделки на полные рабочие дни, логопеда-афазиолога, эрготерапевта и инструктора ЛФК. Всё-таки такими темпами он сойдёт с ума. Да и к себе домой давно не ездил.  Джисон пишет ему каждый день. А ещё переодически заезжает проведать. И бабушку, чтобы та привыкала к его лицу, и самого Минхо. Наверное, только из-за него Минхо чувствует, что не один.  Потому что тот отвечает даже ночью, когда он на грани истерики.  Вот бабушка пятый раз за ночь начинает плакать, пытаться упасть с кровати, а Минхо не может её успокоить. А когда всё же успокаивает — руки начинают трястись, и он вспоминает, что сам-то ничего толком не ест. И не спит. Ещё и нервничает. Если он сам сляжет, кто бабушку вытащит?  Минхо пишет Джисону «я скоро чокнусь» в четыре часа утра просто чтобы высказаться, а тот через несколько минут отвечает «я понимаю». Минхо с недоумением печатает «ты почему не спишь», а тот отмахивается лёгким «уведомление от тебя пришло. я услышал». Надо же так не крепко спать.  А в один день Джисон совершенно его шокирует, отвечая «если я приеду, тебе станет легче?».  Бабушка не может уснуть. Минхо больше не может это выдерживать. Впервые в жизни он признаётся самому себе, что ему не хватает простых человеческих объятий. Впервые в жизни он открыто пишет «станет».  И Джисон приезжает.  Ночью, с сонными глазами и растрепанными волосами, в обычных штанах и джинсовке; такой беззащитный и маленький. Но приезжает.  Минхо включает свет в комнате, садится на корточки и заглядывает бабушке в глаза. Та смотрит в ответ.  — Бабуль, я выйду на пять минут? Всего пять минут. Пожалуйста. Если что звони, телефон рядом.  Минхо думает, что та не ответит. Не поймёт. Она же как маленький ребёнок. Но бабушка кивает одними глазами и пытается показать на дверь.  В душе бабушка всё та же женщина. И Минхо безмерно ей благодарен.  Он выходит в домашней одежде. — Ощущение, что я использую тебя, — выдаёт Минхо, когда встречает Джисона на улице.  — Я никогда не делаю того, чего не хочу сам. Поверь.  Минхо выдыхает, а Джисон подходит совсем близко и притягивает его в свои объятия. От неожиданности Минхо застывает и не знает, куда деть руки. Но запах и тепло Джисона заставляют забыть обо всём.  — Как ты узнал?  — Что? Что людям в трудные минуты нужны объятия?  Минхо застывает. Простая человеческая потребность, которую легко можно восполнить. Объятия — ну самая обычная вещь же.  Минхо так сильно привык бороться один, так сильно привык быть для себя всем, так сильно привык, что его не слышат, что…  Кажется, он чувствует что-то холодное на лице.  — Ты что, плачешь? — пугается Джисон, а затем смягчается и улыбается краешками губ. — Хороший…  Теперь Минхо точно чувствует поток гребаных слез. Вот зачем Джисон сказал это чертово слово? Он что, правда так считает? Он…  — Слёзы — это не плохо. Тебе нужно выпустить эмоции. Ты молодец.  — Там… там бабушка одна… — произносит Минхо. — Нельзя… — Конечно, нельзя. Пойдём вместе. Я просто доведу тебя.  Он проводит своими тонкими пальцами по дрожащей руке Минхо. А затем аккуратно переплетает их пальцы. — Всё хорошо? — как будто намекает на своё действие, но и спрашивает в целом.  Минхо сейчас так хорошо, что он не может передать словами.  — Да.  Джисон сжимает его руку крепче и сам ведёт в квартиру.  Минхо никогда не думал, что такое может произойти. Чтобы его вели, а не он сам. Минхо заглядывает в комнату — бабушка в полном порядке. Лежит, смотрит на него. Как будто сама судьба позволила ему выйти к Джисону и выпустить накопившиеся эмоции.  — Бабуль, тут за стенкой Джисон. Помнишь его? Он помогает мне. Не бойся чужого голоса или шума.  Он оставляет комнату открытой и выходит в коридор.  — Как ты? — спрашивает Хан.  — В порядке. — Ничего не ешь, да?  Минхо усмехается. И снова Джисон всё понимает.  — Да я даже не замечаю, что не ем.  — Хоть в контейнерах еду тебе привозить.  — Не утруждайся.  — Я же говорил, что не буду делать что-то не по своему желанию.  И вот что Минхо такого хорошего сделал, что тот так к нему относится? Нагрубил в первую встречу?  — Тебя никак не переубедить.  — Хорошо, что ты понял.  Они замолкают, и Минхо тонет в этой приятной тишине. Погружается в неё полностью. Рассматривает Джисона привыкшими к темноте глазами.  — Боюсь тебя оставлять, — озвучивает Хан. — А ты оставишь?  Минхо спрашивает это спокойно, ровно, но голос почему-то дрожит. Джисон не отвечает. Его глаза бегают по всему лицу Минхо и останавливаются на глазах.  — Нет. Но сейчас да.  И эти слова прошибают насквозь.  Минхо сам не понял, зачем задал этот вопрос и какой смысл имел в виду. Но Джисон ответил на всё.  — Сейчас я просто стрёмный после истерики, да?  — Дурак. Просто твоя бабушка проснётся утром и не поймёт, что за мужик рядом с тобой.  — Она же тебя уже видела.  — Всё равно для неё это стресс. Надо постепенно. Минхо это понимает, но так не хочет отпускать Джисона.  — Хорошо. Поезжай спать тогда.  Хан кивает и ещё раз проводит своей рукой по пальцам Минхо.  — Холодные.  — Холодные, — подтверждает.  — Слушай, а покажи, каким шампунем пользуешься. У тебя слишком вкусно волосы пахнут.  — Ты серьезно? — Да. И ведь Минхо слушается. Уходит в ванну, тянется к баночке, роняет всё подряд из-за расплывчатого взгляда. Но все равно показывает.  — Понял.  — Что это было?  — Просто узнаю тебя лучше, — пожимает плечами Джисон.  А Минхо с недоверчивым взглядом относит шампунь обратно.  — Ты справишься? Я ухожу? — спрашивает Джисон.  Непонятно, что двигает Минхо в этот момент, но он тянется к щеке парня и быстро целует.  — Спасибо. И пока.  Минхо видит, как Хан расплывается в улыбке, и понимает, что этот импульс был явно не зря.  Они прощаются. Минхо заходит к бабушке. Понимает, что всё в порядке. Идёт закрыть дверь.  И видит на стуле рядом оторванный от чего-то листок, где быстрым неаккуратным почерком выведено: «И вообще-то ты самый красивый. Всё будет хорошо».  Вот жук. Минхо чувствовал, что не нужен Джисону никакой шампунь. И где он только ручку с листком взял? С собой носит?  Минхо кладёт этот листок рядом с диваном на самое видное место. Чтобы каждый раз понимать, что он не один. 

///

— Мам, привет. Ты бабушку проведать не хочешь?  Минхо поворачивает руль вправо, помня маршрут наизусть. Он уже соскучился по своим котам и собственной квартире.  — Сынок, привет. Так я звоню почти каждый день! Вижу её!  Минхо закатывает глаза. Ну да, видеть на экране и вживую — это же такие одинаковые вещи.  — Мама, а ты не боишься, что она обидится на тебя? Как минимум. Она уже всё понимает, просто не разговаривает.  На том конце провода тяжело вздыхают.  — Минхо, я… Мне пока страшно…  — Да знаю я. Но по-другому никак.  — Прости, мой мальчик. Ну конечно. Типичное слащавое «мой мальчик» или «родной». Или ещё какое-нибудь ласковое слово. Если в детстве это всегда работало и Минхо смягчался, то сейчас явно мимо.  — Не у меня прощение просить надо. Ладно. Сейчас она всё равно к сиделкам привыкает. Давай тогда, на связи.  На самом деле Минхо её понимает. Он вообще как будто всех всегда понимает.  Чанбин уже ждёт его с распростертыми объятиями и накрытым столом. Ну, где-то в параллельной реальности. А в этой на столе стоит только алкоголь, а сам Чанбин шутит дебильные шутки и бьёт Минхо по спине. Ну, хоть коты его в полном порядке.  — Дружище, ты очень скинул. Ни куска в рот, что ли?  Минхо вздыхает. Да, он каждый день боится сделать что-то не так, что может ухудшить восстановление близкого человека. Да, он каждый день нервничает настолько, что аппетит полностью пропадает. Да, он каждый день понимает, что вся ответственность только на нём — даже те же сиделки, которые следуют его плану и слушают его указания.  Но нет, он не обижается на необдуманные вопросы друга, который не оказывался в подобной ситуации.  — Да как-то нет времени, — спокойно отвечает Минхо. — Вот корми меня тогда.  — Вообще-то это ты лучшее мясо готовишь! На мне всегда вот, — Чанбин показывает в сторону алкоголя.  Минхо замечает, что ему совершенно не хочется пить. Даже воротит как-то. — Не в этот раз. Давай чай.  — Кто тебя подменил?  А он и сам не знает. Раньше Минхо никогда не отказывался от алкоголя. Расслаблялся так, что ли. А как ещё? Друзья никогда не доставали лишними вопросами, да и он не любил распространяться о трудностях. А алкоголь только помогал выбить мысли из головы.  А сейчас… а сейчас Минхо думает, что это бессмысленно? Сейчас он хочет, чтобы его, наоборот, услышали и поддержали.  Может, он просто не знал, что можно по-другому?  — Да никто. Просто устаю от всего.  — Понял. Ну давай чай. Я заварю, садись.  Им всегда было, о чём болтать. Вот и сейчас: сидят, обсуждают всё на свете. Чанбин спрашивает, как бабушка, а Минхо узнает, как у того на работе.  Каким-то образом они доходят до вопроса, как Минхо ещё не сошёл с ума.  — Я честно не понимаю, как ты держишься. Серьезно, ты один… Со всем этим… И готовишь, и таблетки суёшь, и болтаешь небось с ней каждый день.  — Ага. — Ну вот как можно кукушкой не поехать? А это ещё только месяц прошёл.  — Ну сейчас же с ней сиделки будут. Выдохну. — Но все равно! Целый месяц один! Мама же твоя, наверное, вообще не помогает? Без обид, но я ещё с детства помню, как она на любую ситуацию реагирует.  — К сожалению. Я уже не в праве как-то её менять. И вообще… — Что? Минхо безумно хочет сказать «и вообще я был не один». Потому что это правда. Он боится представить, что было бы с его ментальным состоянием, если бы не отдушина и помощь в лице Джисона.  — Да ничего, — отмахивается Минхо.  Распространяться о личной жизни никогда не было в его вкусе.  — Ну колись!  А может, сказать? Впервые в жизни поделиться тем, что Минхо счастлив. Что нашёл человека, которому хочется верить.  Была не была. — Есть один человек, благодаря которому я сейчас сижу перед тобой, а не валяюсь где-нибудь в больнице.  — Кто этот счастливчик? Обычно все ведутся на твою красивую внешность, а потом убегают при первом не самом доброжелательном разговоре.  — Я добрый, вообще-то. — Об этом узнают не все! Не все достигают того уровня, когда ты открываешься, — смеётся Чанбин. — Я бы тоже не достиг, просто тебе повезло, что мы в детстве познакомились.  — Может, тебе повезло?  — Давай уже говори! Что за человек?  — Ну…  А что рассказывать? Минхо хочет сказать о каждой частичке лица, о ямочках, милой родинке. О каждой частичке ещё более красивой души. Да таких слов, чтобы описать Джисона, не существует.  — У-у-у, — тянет Чанбин. — Что?  — Да видел бы ты своё лицо, пока думал, что сказать. Уже всё понятно.  — Что тебе понятно?  — Что я никогда не видел тебя таким. А значит, либо он тебя заколдовал, либо ты реально влюбился.  Минхо все еще пугается слова «влюбился». Но, кажется, это неизбежно.  — И все же. Это уже произошло.  — И я очень за тебя рад. Только… Минхо…  Ну конечно. Именно поэтому он и не хотел рассказывать. Каждый раз находится какое-нибудь «только».  — Что?  — Ты ведь знаешь его, ну, недолго. И он был с тобой только в твой плохой период, как я понимаю. Вдруг это идеализация? Или… ну, вдруг тебе просто человека рядом так не хватало? Или…  — Стоп, — просит Минхо.  Конечно, ему не хватало человека рядом. Но ему не хватало этого человека всю жизнь, а не только сейчас.  — Прости.  — Все нормально. Просто, во-первых, он не был, а есть. Плохой период ещё не закончился. А во-вторых, я не делаю поспешных выводов.  — Я знаю. Просто не хочу, чтобы тебе потом было больно.  Минхо кивает.  Дальше они эту тему решают не затрагивать.  На обратном пути Минхо чувствует себя удовлетворенно, но что-то не дает вдохнуть полной грудью. Он прекрасно понимает, что именно. Но думать о том, что Джисон может сделать ему больно, не выдержать, уйти, понять, что Минхо слишком сложный, не хочется. Совершенно не хочется. Хочется верить в сказку и принца на белом коне. Как жаль, что нужно смотреть реалистично.  Чёрт. 

///

Следующие недели Минхо не пишет Джисону. И не отвечает. А без спросу тот, конечно же, никогда к бабушке не приезжает.  Видимо, Чанбин смахнул розовые очки, которые были на Минхо всё это время. А может, он снова стал надумывать.  Минхо тянет к Джисону. Очень и очень сильно. Но он сдерживается.  Бабушка уже начинает разговаривать. Точнее, говорить отдельные слова. Минхо хвалит её за каждую сказанную букву.  — Ты как сегодня? — спрашивает он, когда забегает к ней утром перед сиделкой.  — Хорошо, — по слогам говорит бабушка.  — Отлично. Ты большая молодец.  Женщина кивает. Сейчас с Минхо снялась большая часть занятий, но он всё равно просто общается с ней каждый день.  Минхо садится рядом и думает, о чем бы спросить. Но бабушка неожиданно опережает его: — А ты… ты сегодня… — начинает она. Минхо терпеливо ждет, пока та выговорит. — Ты сегодня грустный.  — Нет, бабуль. Тебе показалось. — Нет.  Он не решается спорить с ней.  — Хорошо. Просто день загруженный. Не переживай.  Бабушка кивает. Она всегда была чуткой к его состоянию.  — Хороший, — снова начинает женщина. — Что? — Он. — Кто? Кто-то хороший? — Да. — Кто?  — Он приходит часто. А сегодня его нет. И долго не было. И ты грустный.  Кажется, Минхо понимает, к чему она. — Ты про Джисона?  — Да.  Бабушка запомнила. Она запомнила кого-то постороннего для неё. Ещё и дала собственную характеристику, сделала какие-то выводы.  — Он просто занят. Ты хочешь его видеть? — Да. И ты хочешь его видеть.  Самое интересное, что она не спрашивает, а утверждает.  И самое страшное, что она права. Слишком сильно права.  — Да, бабуль. Хочу видеть.  — Надо увидеться. С ним.  Наверное, только благодаря бабушке Минхо забивает на всё убеждения и страхи в голове. Он счастлив сейчас. Он счастлив видеть улыбку Джисона, слышать, как тот смеётся; наблюдать, как карикатурно увеличиваются его глаза, когда что-то не получается. Знать, что Джисон рядом.  минхо: я ужасно поступил  но я хочу, чтобы ты приехал  пожалуйста Джисон читает не сразу.  джисон:  сейчас?  минхо: да  Минхо не знает, как поступит Хан, потому что тот читает и не отвечает. Но он всё равно встречает сиделку и выходит ждать парня у крыльца.  Глаза замечают заветные номера. Он приехал. Минхо не общался с ним почти месяц, не отвечал на звонки, ничего не объяснял. Но Джисон приехал.  Какой же он красивый. Минхо так соскучился по его воздушным волосам, бархатному голосу и тёмным глазам. Волшебным тёмным глазам.  — Как же ты меня напугал, — начинает говорить Джисон, как только выходит из машины. — Боже, я думал, что-то случилось, Минхо! Я думал, что с тобой что-то! Даже ездил сюда, к твоей бабушке, а тебя все время не было дома! Неужели нельзя было написать хотя бы короткое «со мной всё ок»? Или «Джисон, я больше не хочу тебя видеть»? Я бы по… Минхо бы обязательно дослушал, если бы ему не хотелось поцеловать эти желанные, чертовски мягкие губы. Оказывается, мягкие.  Он отрывается от них нехотя, заглядывает ошарашенному Джисону в глаза и не может ничего сказать. «Прости, давно хотел это сделать»? «Не смог сдержаться?» «Пожалуйста, поцелуй меня снова?».  И Хан читает его мысли.  И целует сам. Глубоко, медленно, долгожданно.  Его руки перемещаются то на волосы, то на шею, то на талию; Минхо чувствует, как сходит с ума, и не хочет, чтобы это заканчивалось.  Губы складываются будто пазлы: верхняя целует нижнюю, нижняя — верхнюю. Как будто они созданы друг для друга.  Минхо тяжело дышит и слушает такое же дурманящее дыхание в ответ.  — Какой же ты… — выдавливает Джисон. — Боже, злиться на тебя невозможно… — Какой? — Такой. — Ну какой? — Такой. Единственный.  Дыхание снова сбивается, но уже от сказанных слов. Минхо становится стыдно. Ужасно стыдно за то, что мог подумать плохое раньше времени. За то, что дал повод переживать.  Он так ужасно соскучился.  Он целует Джисона ещё раз, а затем спрашивает: — Съездим куда-нибудь?  — Я знаю одно место. Давно хотел тебя туда свозить.  Они улыбаются и отводят глаза при виде друг друга всю дорогу. Минхо до сих пор чувствует этот поцелуй.  Как же хорошо, что Джисон рядом. 

///

Место оказывается потрясающим: склон горы, внизу которого виднеется водоём. Минхо бывал здесь пару раз в детстве, но никогда не видел, чтобы была такая вылазка, где можно посмотреть на воду. Правда добирались они через какие-то дебри, но это стоило того.  — Красиво, да? — Безумно.  — Я нашёл это место случайно. Когда думал о тебе.  Минхо же не ослышался? Ему в принципе чуждо так открыто слышать, что кто-то думал о нём.  — И о чём ты думал? — О том, что не понимаю, почему меня так сильно тянет к тебе.  Минхо усмехается. У него были похожие мысли.  — И что надумал?  Они садятся на край горы, чтобы свесить ноги. Джисон перед этим любезно предлагает постелить свою куртку, но Минхо также любезно отказывается.  — Ничего, — пожимает плечами. — Ответа нет. Просто тянет и всё. Ну точнее, да, ты безумно привлекательный, какой-то слишком красивый… но не потому, что я идеализирую, а потому что просто именно для меня ты невероятно красивый, и я хочу говорить о каждой частичке твоей внешности часами. И я уверен, что ты безумно красивый внутри. Вся твоя внешняя холодность разбивается о любой теплый взгляд. И мне так хочется быть тем, кто всегда смотрит на тебя с любовью, чтобы ты понимал, какой на самом деле ценный для кого-то человек.  Минхо впитывает каждое слово и каждый жест.  — И… — продолжает Джисон, — зачем что-то анализировать, если можно чувствовать? Ответ во мне. В моих глазах, смотрящих только на тебя, и моём сердце, чувствующим теплоту от каждого твоего действия. И ответ в тебе. Просто в твоем существовании. Мне повезло лишь встретить тебя.  Минхо как будто не моргает, потому что глаза начинают слезиться. Он хлопает ресницами и смотрит на Джисона, который невинно отводит взгляд, будто весь этот монолог был… ну, про то, какая погода сегодня хорошая. Хотя погода сегодня действительно хорошая.  — Прости, что вывалил, просто это так долго сидело во мне. Надеюсь, не испугал?  — Нет, — мотает головой Минхо. — Конечно, нет. Знаешь, меня впервые не испугали такие слова. Наверное, потому что я чувствую, что это искренне.  Джисон выдыхает. Его пальцы, лежащие на скале, расслабляются; Минхо поддевает мизинцем один из них.  — Это мне повезло встретить тебя.  — Ну давай ещё поспорим.  — Давай.  — А ты, я смотрю, на всё согласен?  Минхо хмыкает: — Смотря что предложишь.  — Много что могу предложить.  — Предлагай. — Ну-у, — загадочно тянет Джисон. — Например, как насчёт того, чтобы ответить мне, почему ты игнорировал меня всё это время?  Сердце ухает. Конечно, Минхо всё ещё чувствует себя виновато, но за пеленой таких признаний он забыл о том, что, вообще-то, должен оправдать своё поведение.  — Я не хочу говорить, что не знаю, что на меня нашло, но… Я правда не знаю, что на меня нашло.  — Могу понять, что ты просто устал. Но можно было написать одно сообщение, Минхо…  — Прости. Я думал о тебе каждый день, но мне было так страшно снова писать, потому что тогда бы я уже не перестал. А если бы ты в один день понял, что не выдерживаешь? Что я тебе неинтересен?  — Если бы я был не уверен, я бы даже не лез к тебе. — Ну это глупо. Ты только по мере сближения мог понять, твой ли я человек.  Джисон кивает.  — Глупо будет сказать, что я сразу почувствовал, что ты мой человек?  — Не глупо. Но как-то… Так не бывает.  — Я тоже так думал, — признаётся Джисон.  Как вообще можно сразу понять, что человеку с тобой по пути? Разве такое бывает? Но, наверное, если бы Минхо следовал убеждениям Хана, что анализировать слишком много в чувствах нельзя, он бы тоже влюбился с первого взгляда. Ну, ещё если бы у него настроение тогда хорошее было.  — Ты меня прощаешь?  — Не за что прощать. Все мы люди. Все имеем собственные чувства и ошибаемся.  — Если рассуждать так, то я хочу извиниться перед твоими чувствами. Думаю, им было не очень приятно.  Минхо впервые за долгое время снова слышит бархатный смех Джисона. Кажется, это становится его любимым звуком. Если не уже.  — Тогда мои чувства тебя прощают. Надеюсь, это взаимно.  — Взаимно.  На душе окончательно становится тепло. Вода шумит где-то под ногами, птицы извиваются на лёгком ветру. В такой спокойной атмосфере Минхо понимает, что знает о Джисоне одновременно всё и ничего.  — Расскажешь мне… что-нибудь?  — «Что-нибудь» — это что? — Мне просто страшно спросить лишнее или личное.  — Для тебя границы стёрты. Узнавай что угодно.  Минхо понимает, о чём хочет спросить первым делом. Но как будто к такому нужно подобраться осторожно, а не рубить с плеча.  — Твоя группа — это твой основной заработок?  Джисон усмехается: — Нет. Конечно, нет. Это хобби. Мы зачастую играем просто так, не кладём какую-нибудь вещь для сбора денег. А заработок с этого идёт только если нас замечают и просят сыграть в каком-нибудь баре.  Минхо даже не думал о том, что в такой сфере мизерный заработок.  — А где тогда работаешь?  — Подрабатываю. Барменом в ночном клубе. Ну это так, чтобы деньги на оборудование было и… все такое. Отец на такое не даёт. А так всё время на учёбу уходит. Которая мне не нужна.  — Почему не нужна?  — Ну как. Формально нужна. Образование сейчас высоко ценится. Но не моя сфера, хотя учусь я прилично.  Минхо, кажется, догадывается, в какой сфере может быть не по своему желанию творческий человек.  — Дай угадаю. Медицина?  — Не-а. Юриспруденция.  Это действительно шокирует. — Не думал, что всё это время рядом со мной ходил будущий юрист.  — Будущий музыкант, попрошу! Всё-таки не хочу вестись на уговоры отца и работать по профессии.  Вот оно что. Конечно, отец, который всю жизнь работает на «нормальной», человеческой работе, должен заботиться и о будущем своего сына. Чтобы тот тоже в люди выбился.  — То есть чисто из-за него учишься?  — Я же говорил, что не делаю того, чего не хочу. Возможно, частичка моего желания тоже есть. Тем более с Хёнджином и Феликсом я тоже в университете познакомился, — отвечает Джисон. — Но а вообще… Как бы грустно ни звучало, отец единственная фигура, которую я невольно и нежеланно слушаюсь. Обеспечивает меня тоже он, потому что «туда не ходи, там не зарабатывай» или «я что, недостаточно тебе даю?».  — Будто гиперопекает как-то. — Так и есть, — вздыхает Джисон. — Я не противостою ему, потому что…  Хан на секунду останавливается, а затем тише продолжает: — Потому что я остался единственным его близким человеком. Мама… мама была прекрасной. Он её очень любил. До её смерти он был самым лучшим отцом.  — Джисон… Мне очень жаль…  — Всё в порядке. Ты, наверное, хотел узнать, откуда у меня есть опыт в работе с людьми, как твоя бабушка? Вот, — пожимает плечами. — Мама тоже болела. А затем резко и неожиданно ушла.  Минхо не умеет разговаривать на такие темы, не умеет подбирать нужные слова, но он всеми силами хочет показать, что ему искренне не всё равно. Его рука перемещается на щёку Джисона. Тёплая рука накрывает в ответ.  — Какая она была? Если не тяжело об этом говорить.  — Мама?  — Да.  — О, она была чудесной. Помню, я всегда любил приходить к ней ночью, когда снились кошмары. До сих пор хочется так иногда сделать.  Минхо понимающе кивает, а Джисон продолжает: — Всегда понимала. А даже если нет — принимала. Мне никогда не было страшно что-то рассказать. Помню, признался ей когда-то, что мне парень из школы понравился. А она говорит «ну и что? любовь — прекрасное чувство». Именно тогда у меня сформировалось мнение, что… да какая вообще разница, какого пола человек, если ты так хочешь именно его целовать каждое утро, запоминать каждую родинку, посвящать самые чудесные строчки в песнях о любви? Ну вот какая?  Минхо поражается такому подходу, потому что когда он пытался рассказать маме о своей ориентации, та закатывала очередную истерику.  — Теперь понятно, в кого у неё такой сын.  — Какой?  — Такой. Единственный.  Минхо слишком нравится, как Джисон улыбается.  — Ты воруешь у меня фразочки.  — Они мне нравятся. — Ты мне тоже. Джисон бросает это так естественно и просто, будто не первый раз признаётся Минхо в подобном. Хотя то, что он говорил до, значит не менее мало.  — А ещё… — продолжает Хан. — Ещё я пою и играю из-за мамы. Или для мамы. Так и не определился.  — Она тоже пела?  — Нет. Но она всегда меня поддерживала. Отец каждый раз настаивал на чём-то «мужском», а мама слышала, как я подпевал ей колыбельные. И потом в тайне покупала мне ещё всякие музыкальные инструменты. Первую гитару вот тоже на день рождения подарила.  — Представляю, как эта гитара для тебя дорога.  — Не то слово. Храню её как раритет какой-то.  — И что, отец совсем поменялся? — переводит тему Минхо.  — Да. Мама с него пылинки сдувала. У меня же совершенно другой характер. Сейчас мы сами по себе. Как сожители, знаешь. Поэтому я часто остаюсь в гараже.  — Так и думал, что это ты там всё обустроил.  — Видишь, уже сразу узнавал мой почерк!  Минхо закатывает глаза.  Слушать Джисона — одно удовольствие, даже если он говорит на неприятные темы.  — Спасибо, что поделился. Это правда важно для меня.  — Спасибо, что выслушал. Расскажешь и мне что-нибудь?  — Например? Для тебя все границы тоже стёрты.  — Кем ты мечтал стать в детстве?  — Почему именно этот вопрос?  — Ну скажи. — Хореографом.  Джисон улыбается: — И почему отказался от мечты?  Чего?  — Откуда ты знаешь? — Интернет всё ещё существует. Я, оказывается, натыкался на хореографии, поставленные тобой, ещё несколько лет назад. Но сейчас почему-то затишье. У тебя какой-то кризис или ты всё-таки отказался от мечты?  — Я просто… Не знаю. Сложно всё это. Я вообще уехал в Сеул работать хореографом подальше от мамы. Она всегда была против. А тут… бабушка. Я подумал, что это знак закончить карьеру. Мне всё равно хотелось.  — Почему?  — Просто в голову ударило. Не знаю.  — Давай тебе в голову ударит вернуться?  — Может быть.  Джисон замолкает, понимая, что на сто процентов переубедить не сможет. А затем неожиданно меняет тему:  — Какой была твоя бабушка?  Ну да. Очевидно, что без этого вопроса было бы никак. Минхо сглатывает и отвечает: — Наверное, такой же, как твоя мама. В том плане, что… Я рассказываю о ней с такой же любовью. Она всегда учила меня, ругала, если нужно. Заботилась.  — Почему подобное случается именно с такими людьми? — выпаливает Джисон. — Извини.  — Ты про болезнь?  — Да. — Не знаю. Хорошие люди зачастую страдают по закону подлости.  — По такой логике, ты тоже должен страдать.  — И ты. На самом деле все люди страдают. Просто кто-то осознанно выбирает это делать, кого-то вынуждают обстоятельства, а кто-то даже не понимает, что он оказывается в ситуации, где нужно страдать.  — В последнем варианте намекаешь на себя?  — Ага. Я всё детство подавлял эмоции, выбирая тащить на себе эмоциональную ношу других. Только сейчас это понимаю.  Джисон придвигается ближе. В его глазах можно разглядеть целую Вселенную, которую Минхо, если честно, придумывает сам. И ни чуть не жалеет, что видит это именно в этом человеке.  — Больше никогда не молчи, если больно. Слышишь?  И Минхо действительно слышит.  Он ещё несколько часов рассказывает Джисону про маму, школу, друзей, первые эмоции, когда увидел парализованную бабушку. Про всё, что накипело.  И Джисон слушает.  Всё-таки это прикольно — когда взаимно. Минхо однозначно нравится такой экспириенс. 

///

Джисон настаивает на том, чтобы познакомиться с его отцом.  Нет, ну это как-то… быстро? Минхо пугается. А что, если тот выгонит Джисона? Сделает что-нибудь?  Но Хан успокаивает тем, что ничего лишнего они не скажут.  Они приходят домой к Джисону вечером, вместе говорят мясо и закуски, параллельно целуясь, и встречают доктора Хана совсем поздно, когда тот приходит со смены.  — Джисон, ты дома, что ли? — удивляется отец. — Представляешь. И даже не один, — кричит с кухни Джисон.  Мужчина с недоуменным видом проходит внутрь. Взгляд смягчается только после того, как он видит Минхо, а не собственного сына. То есть он к пациентам снисходительнее, что ли?  — Здравствуйте, — кланяется Минхо.  — Здравствуй. Давно тебя не видел.  Доктор Хан совсем не меняется: ни в больнице, ни дома. Везде один и тот же суровый взгляд и спокойное поведение.  — Вижу, ты держишься, — продолжает мужчина.  — Стараюсь. Минхо не понимает — тот сам по себе такой… не впечатлительный, не заинтересованный собственным сыном, поломанный, может? Или врач намеренно игнорирует, что Джисон накрыл на стол и пригласил к ужину какого-то парня?  — Ну садись. Поговорим. Попробуем, что вы тут наготовили.  Хан закатывает глаза. И Минхо прекрасно понимает, почему.  — Рассказывай, как успехи. Как бабушка.  — Ну вы же и так всё знаете. Благодаря вам она тогда выжила.  — Всё равно хочу послушать от тебя.  — Ладно. С каждым днём ей всё лучше. Узнаёт меня, мы разговариваем. К сиделкам тоже привыкла.  — Надо же, — говорит врач, кладя в рот кусок мяса. — О, вкусное. Готовое. — Мы старались, — влезает Джисон.  А мужчина продолжает обращаться к Минхо: — Слышал, она уже сидеть самостоятельно может. И даже намёки на ходьбу есть.  — Да. Это просто чудо какое-то.  — Вот именно, Минхо. Это чудо, — убеждает врач. — Понимаешь, что случай с твоей бабушкой входит в один процент из всех, что были? Обычно если пожилые люди выживают после такого инсульта, начинают ходить где-то через года два. А сейчас и года не прошло. Минхо не до конца ощущает всего масштаба. Потому что именно он — тот, благодаря которому это чудо происходит. И доктор Хан озвучивает это: — Ты герой, Минхо. — Да я-то тут причем?  — У тебя совсем мозг атрофировался, что ты уже всё, что делаешь, воспринимаешь за обычное и должное? — пытается шутить мужчина. — Ты оставался со своей бабушкой всё время, и это уже дорогого стоит. Конечно, все профессионалы, которых вы наняли, делают своё дело. И делают отлично. Но первое время бабушка привыкала именно к тебе, верила в своё выздоровление тоже благодаря тебе. Она видела, как ты мучаешься, и молилась на то, чтобы выздороветь. Ради того, чтобы тебе было хорошо.  И только сейчас Минхо действительно вспоминает, как женщина плакала, когда видела, что внук не справляется; как изо всех сил старалась слушаться, пить таблетки, выполнять всё, что ей скажут; как принимала каждого лечащего врача.  — Ты на антидепрессантах ещё не сидишь? — спрашивает доктор Хан.  — На удивление, нет. — Действительно на удивление. У многих таких ухаживающих развивается тревожное расстройство или депрессия.  — Мне кажется, я в порядке только благодаря вашему сыну, — ляпает Минхо, а затем резко затыкает рот.  Джисон, который всё это время неотрывно слушал беседу, перестаёт жевать и тоже уставляется на отца.  — Я, конечно, понял, что ты не просто из ниоткуда взялся у нас дома, но не думал, что вы настолько сблизились.  И тут Минхо понимает, что ничего такого в том, чтобы рассказать про помощь Джисона, нет. Наверное. Тем более доктор сам рекомендовал своего сына как хорошего помощника.  — Ваш сын чудесен. Бабушка приняла его за своего. Он постоянно интересовался, приезжал, помогал, и вообще… «И вообще я его люблю».  Минхо замолкает, пугаясь рвущихся изнутри слов. Он впервые подумал о Джисоне… так.  — И вообще? — приподнимает бровь врач. — И вообще… и вообще… — И вообще я сам захотел помогать, — вступается Джисон. Доктор Хан хмыкает.  — Похвально, сын. Думал, ты уже никогда не захочешь делать что-то… подобное, — говорит он и смотрит Джисону в глаза.  — Сам так думал. Пока не встретил Минхо.  На лице мужчины появляется что-то похожее на улыбку. Удивительно. Минхо надеется, что хоть сейчас отец гордится своим сыном.  Остаток вечера проходит спокойно: они доедают ужин в умиротворённой тишине. Доктор благодарит за еду и разговор, а Джисон уверяет Минхо, что всё было более, чем хорошо. Отец у него обычно не так разговорчив.  — Поехали, провожу тебя.  — Сын, подойди на секунду, — просит выходящий из комнаты врач, когда Минхо уже собирается обратно.  Джисон хмурится. Но всё равно подходит к отцу.  — Что? Хочешь сказать, какой я оболтус? Или еда невкусная была?  Но мужчина шокирует: — Он же не просто друг тебе, Джисон?  — Он… А что? Ты же сам говоришь, что это особый случай. Вот, чем не круто было пообщаться?  — Круто, как ты выражаешься. Но я не слепой. И не дурак.  — Господи, не твоё дело.  — А мама бы такое одобрила?  — Не смей даже упоминать маму. Она бы не просто одобрила. Она бы полюбила Минхо. — Хорошо, я… Я не так выразился, — оправдывается отец. — Я хотел сказать, что… Джисон, ты смотришь на него так, как я смотрел на твою мать. А это значит, что он хороший человек.  Джисон недоуменно молчит. — Спасибо за одобрение?  — Не придуривайся. Не такой уж я и изверг.  — Я знаю, папа.  Минхо слышит абсолютно весь разговор. Как на такое реагировать?  Джисон выходит из комнаты ошеломлённый, но счастливый. И Минхо надеется, что в будущем они перестанут злиться друг на друга из-за человека, который когда-то был слишком дорог им обоим. 

///

Спустя ещё несколько месяцев бабушка спокойно разговаривает. Путается в словах, конечно, постоянно, но сама же смеётся со своих ошибок.  Минхо разговаривает с ней каждый день. И Джисон — тоже.  Они вообще подружились. Бабушка рассказывает Хану обо всём подряд, а Минхо каждый раз сидит рядом, тепло улыбается и поддакивает.  Джисон потрясающий, и Минхо убеждается в этом всё больше.  То, как доверяет ему бабушка или как тянутся собственные коты — дорогого стоит.  Два любимых человека постоянно рядом — Минхо и не надо большего. Ну, разве что узнать, в каких отношениях он состоит с одних из.  После того, как бабушка окончательно пошла на поправку и переживать стало не о чем, Минхо чуть ли не каждую ночь начал тонуть в полюбившихся звуках, издаваемых Джисоном. Он обожает целовать острые ключицы и подтянутый чувствительный живот; обожает водить руками по каждому миллиметру карамельной кожи; обожает дразнить Джисона так, что тот смотрит своими чёрными от желания глазами и совершает действия, заставляющие хотеть неотрывно смотреть в ответ. Джисон каждое утро готовит Минхо завтрак, потому что тот устает, пока делает пищу для бабушки. И обещание про контейнеры, кстати, тоже сдерживает — где бы Минхо ни был, Джисон приносит ему еду.  Минхо часто встречает Хана с университета.  Да они по факту живут вместе в квартире Минхо. Он думал, что это будет сложно и долго — каждый день из Сеула ездить в родной город, чтобы, во-первых, отвезти Хана на учёбу, во-вторых, навестить бабушку. Но нет, это становится приятной рутиной. Они с Джисоном слышат друг друга. Всегда. Если у обоих хорошее настроение — за дорогу их рты не закрываются ни на секунду. Если кто-то не в ресурсе — они комфортно молчат, но одна рука обязательно сжимает руку другого.  Но они никогда не обговаривали статус своих отношений. А ещё никогда не говорили друг другу, что любят, хотя Минхо уже давно это понял.  Наверное, нужен подходящий момент? Господи, как сложно.  В один день ещё и бабушка добивает, когда Минхо приходит навестить: — А где твой… ну… парень?  — Бабуль, у меня нет парня.  — Как нет? А Джисон?  А Джисон его любимый человек. Но не парень. К сожалению.  — Мы не встречаемся.  — Минхо! Мне не нравится, когда ты так разговариваешь!  — Бабуль, — успокаивает он. — У нас всё хорошо. Ты всё правильно поняла.  — Он хороший.  — Хороший. — Воспитанный. — Ещё какой. — Заботливый.  — Самый заботливый. — Ты с ним счастлив. А я так об этом мечтаю.  — Чтобы я был счастлив?  — Конечно.  Минхо осторожно обнимает женщину, которая только учится ходить с палочкой.  — Я буду. Обещаю. 

///

И Минхо выполняет обещание.  За девять месяцев терапии бабушка делает невероятные успехи: сама ходит в туалет, сама передвигается с опорой и сама выполняет базовые потребности.  Врачи называют Минхо героем, мама, которая в итоге пересиливает себя и со слезами на глазах каждый день видится с бабушкой, — тоже. Хотя сам он про себя так до сих пор не думает.  Но на душе однозначно становится спокойнее.  А по вечерам в уже их квартире вообще никогда не бывает тихо: Джисон то на гитаре играет, то музыку включает, пока готовит, то просто поёт. И Минхо это нравится. Раньше он всегда включал телевизор, а сейчас ему хватает любоваться Джисоном.  В этот раз играет что-то танцевальное, и Хан готовит какой-то грандиозный, по его словам, ужин. Честно, Минхо уже страшно, потому что самым сложным блюдом Джисона был… ну, короче, плохо всё. Но Минхо всё равно ест с удовольствием.  — Та-дам! — кричит Хан, ставя перед Минхо тарелку… С лапшой.  — Ого, ты её на какой-то золотой сковороде делал? Или внутрь кольцо с бриллиантом добавил? А то так разрекламировал свое блюдо.  Минхо по-доброму улыбается. Конечно, ему приятно. Он уже видит и чувствует, что Джисон даже приправы положил сколько надо.  — Ну-у почти.  Хан достаёт из шкафа кондитерский мешок. Где он его взял? И зачем это?  — У тебя где-то торт припрятан? Погоди, у меня день рождения не скоро!  — Очень смешно. Но нет. Погоди.  Джисон достаёт из холодильника кетчуп, наливает его в кондитерский мешок и отбирает у Минхо тарелку.  Он старательно что-то выводит и просит не смотреть.  А потом отдаёт тарелку с этой простой лапшой, на которой теперь выведено: «Я хочу разделить с тобой всю оставшуюся жизнь». Только «жизнь» чуть не дописано… — На «жизнь» места уже не хватило, да? — от радости и волнения шутит Минхо.  — Ну я и так переживаю!  — Прости. Это значит?.. — Это значит, что я хочу, чтобы ты был моим, Минхо.  Этот невероятный, смешной, красивый, добрый, волшебный парень только что предложил встречаться с помощью кетчупа и лапши.  Минхо окончательно и бесповоротно.  — Прости, что не предложил как-то шикарно, — продолжает Джисон. — Я просто думал над словами Хёнджина. Ну, помнишь? О том, что меня можно полюбить такого, какой я есть. А я вот такой есть.  — И я вот такого придурка тебя люблю, — выпаливает Минхо. — Ты самый любимый придурок в моей жизни.  — Ты просто перефразировал, — говорит Джисон с выступающими слезами на глазах.  — А ты просто придурок. — Это я уже слышал. — И я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю больше всех на свете. И это я уже хочу слышать как можно чаще.  Джисон целует его в лоб, нос, щёки, и Минхо не понимает, как ему могло так повезти.  Но он будет ценить это везение вечно.  Новая глава в жизни только начинается.