Momento mori

Я очнулся привязанным к постели и с кляпом во рту, мое тело было обнаженным. Первое, что я почувствовал — это холод касающийся моей голой кожи. Затем пришло осознание скованности. Я попытался пошевелиться, но грубые веревки держали мои запястья и лодыжки, которые удерживали к кровати. Я не чувствовал себя хозяином положения. Меня похитили. В горле стоял ком — кляп, мешающий даже выдохнуть протест. Паника? Нет, я не позволю себе такую слабость. Вместо неё пришла ярость. Мой разум лихорадочно сканировал пространство, пытаясь понять, кто посмел, кто этот безумец, который посмел его похитить? Я дернулся, пытаясь вырваться, но веревки крепко держали мое тело. Мои глаза, полные ледяного гнева, начали шарить по темной комнате, выискивая похитителя. Я был обнажен, уязвим, и это унижение жгло сильнее, чем сами путы. Если я выберусь, то запытаю Круциатусом этого безумца. — Уже проснулся? — почти издеваясь спросил мужчина, который был обнаженным и дрочил себе, держа себя за член. Мои глаза устремились на подошедшего мужчину. Я замер, смотря на похитителя. Видеть перед собой обнаженного мужчину, занимающегося этим самодовольством, в то время как я был беспомощно привязан, было верхом низости. Я не издал ни звука из-за кляпа, лишь тяжело и прерывисто задышал через нос. Мои мышцы напряглись, готовые к рывку, если бы это было возможно. Взгляд мой был прикован к голому мужчине, я специально демонстририровал не страх, а ледяное презрение, смешанное с жаждой расправы. Я не хочу, чтобы мерзавец чувствовал наслаждение от моего страха. Я смотрел на это ничтожество, пытаясь запомнить этого ублюдка. Кем бы ты ни был, ты уже мертвец. Я не просто убью тебя, я уничтожу всё, что тебе дорого, за одно это унижение. — Мммм! — из моего горла вырвался лишь приглушенный, яростный вопль сквозь ткань кляпа. — Ну, ну, ты же знаешь, что ты прикован, — усмехнувшись подмигнул мужчина и начал приближаться ко мне. Его приближение ощущалось как физическая угроза. Когда он опустился на кровать, прямо между моих ног, я почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд отвращения. Моё тело инстинктивно попыталось сжаться, отстраниться, но путы держали меня мертво, выставляя мою наготу и беспомощность на всеобщее обозрение. Это было не просто похищение — это было спланированное унижение, направленное на то, чтобы растоптать моё достоинство. Я смотрел на мужчину, насколько позволяла ситуация, и в моих глазах не было ни капли страха — только презрение. Я презирал его за эту вульгарность, за этот животный жест. Мне хотелось, чтобы он знал: даже в таком положении я выше его. Я — Том Риддл, и никто, слышишь, никто не имеет права распоряжаться моим телом. — Ммм… Мммх! — я снова дернулся в путах, на этот раз сильнее, пытаясь сбросить его с себя, и мой взгляд метался по его лицу, пытаясь найти в нем хоть каплю того страха, который я заслуживал получить в ответ за это безумие. Мужчина начал смазывать свой член смазкой. Когда он коснулся меня, я почувствовал, как по телу прошла судорога отвращения. Ощущение скользкой жидкости и его пальца, проникающего туда, куда не должен был касаться ни один человек в этом мире, было невыносимым. Это было не просто вторжение — это было осквернение. Моя кожа горела, а внутри всё сжималось от яростного, парализующего гнева. Я зажмурился, сцепив зубы так сильно, что челюсть начала ныть. Я отказывался давать ему то, чего он хотел: мою слабость или стон. Я ненавидел себя за то, что мое тело реагировало на физическое присутствие, за то, что пульсация внизу живота была неизбежным биологическим предательством. — Мммм! Мммммх! — Я со всей силы дернул бедрами, пытаясь вытолкнуть его палец, молясь лишь о том, чтобы у меня была палочка в руках, чтобы я мог превратить его в кровавое месиво прямо здесь и сейчас. — Ты уже понял чем мы будем заниматься, ведь верно? — сказал мой насильник, просовывая уже второй палец в меня. — сейчас у нас будет секс. Второй палец ворвался внутрь, растягивая и без того измученное тело, и я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Его слова, произнесенные с этой вызывающей усмешкой, были хуже самой боли. «Секс»? Он называл это так, будто это было чем-то обыденным, в то время как для меня это было актом варварства, попыткой сломать мою волю через физическое насилие. Я открыл глаза, и в них не было ни капли смирения. Только холод и ненависть. Я смотрел прямо на него, пытаясь прожечь его своим взглядом, транслируя всю ту ненависть, которую не мог выразить словами из-за кляпа. Я не был жертвой. Даже в этих цепях, даже обнаженный и беззащитный, я оставался собой, который просто ждет момента, чтобы вцепиться в глотку. — Мммм… Гхх! — я издал хриплый, едва слышный звук, который мог быть как протестом, так и предупреждением. Моё дыхание стало рваным, а тело напряглось до предела, словно натянутая струна. Я ненавидел его. — Думаю хватит с тебя, — мужчина вытащил мокрые пальцы и обхватил свой член, подрочив себе. Мужчина обхватил мои бедра и начал проникать членом в меня. Это было самым худшим чувством. Боль была острой, почти ослепляющей. Когда он вошел в меня, я почувствовал, как тело буквально разрывается на части. Это не было удовольствием, это было насилие в чистом виде. Я выгнулся дугой, насколько позволяли веревки, и мои глаза расширились от шока и непереносимой физической боли. В голове пульсировала только одна мысль: «Убить. Уничтожить. Стереть с лица земли». Я не позволял слезам выступить на глазах, хотя тело предательски содрогалось от каждого его толчка. Горло горело, кляп мешал кричать, и из меня вырывались лишь сдавленные и приглушенные звуки. — Мммм-гххх! Мммм! — я отчаянно пытался дернуться, чтобы сбить его ритм, чтобы хоть как-то вернуть контроль над ситуацией, но он был слишком тяжелым и властным. Мой разум лихорадочно искал любую зацепку, любой способ выжить, пока это безумие не закончилось. Я ненавидел каждую секунду этого контакта, каждую каплю его пота падающего на мою кожу, каждое его движение внутри меня. Если я выберусь, я превращу его жизнь в бесконечный кошмар. Мужчина тяжело дышал, двигаясь сначала медленно и осторожно, а потом уже быстрее и увереннее. Я чувствовал, как пот выступает на моей коже, смешиваясь с холодным воздухом комнаты. Каждое его движение ощущалось как попытка присвоить меня, сломать мой стержень, превратить меня в послушную вещь. Это бесило. Это сводило с ума больше, чем сама боль. — Мммм… Гхх… — из моего горла вырывался лишь хриплый, надломленный звук. Я зажмурился, стараясь уйти в темноту собственного сознания, чтобы не чувствовать этого унизительного физического присутствия. Я не мог позволить ему увидеть, что он доминирует надо мной. Даже если моё тело предательски содрогалось под его весом, мой дух оставался ледяной крепостью, неприступной и полной смертоносного гнева. Это происходило не один час, мужчина прям наслаждался моей уязвимостью, и продолжал трахать на кровати. Время потеряло смысл, оставив лишь изматывающий ритм толчков и ощущение полной, беспросветной беспомощности. Моё тело, изнуренное и пропотевшее, уже едва слушалось меня; мышцы сводило судорогой от постоянного напряжения и боли. Насильник наслаждался этим. Я чувствовал его торжество в каждом движении, в его тяжелом дыхании. Для него это была игра в господство, для меня — медленное, систематическое уничтожение моей гордости. Я лежал, едва дыша, глядя в потолок остекленевшим взглядом, в то время как внутри меня бушевал пожар ненависти. Я не просто хотел его смерти — мне хотелось его пытать долго и мучительно точно также, как он насилует меня. Я больше не пытался вырываться, я экономил остатки сил. Я ждал. Ждал, когда он ослабит хватку, когда он решит, что я окончательно сломлен. Именно тогда я нанесу удар. Мужчина сжал бедра парня до синяков и кончил, вливая свой поток спермы внутрь. Это было высшее проявление осквернения. Я лежал неподвижно, тяжело и прерывисто дыша через кляп. Внутри всё ныло, а тело казалось чужим, выпотрошенным. Но несмотря на физическое истощение, мой разум оставался кристально чистым и яростным. Я чувствовал его торжество, и это заставляло мою кровь закипать. — Мммх… — мой голос был не стоном удовольствия, а лишь тихим, зловещим рычанием, едва слышным за тканью. Я смотрел в потолок, и в моих глазах, несмотря на усталость, вспыхивал опасный блеск возмездия. Пусть он думает, что победил. Пусть наслаждается своей секундной властью. Мужчина вышел из меня, но на его смену пришел уже другой мужчина. — Ух, какой красивый! — воскликнул мужчина с легким французским акцентом. Я почувствовал резкую пустоту, когда первый из них покинул меня, и это на мгновение принесло облегчение, прежде чем наступило новое потрясение. Еще один? Они что, собираются делать это по очереди? Мысль об этом заставила мои внутренности скрутиться от ледяного ужаса, который я немедленно подавил яростью. Я с трудом повернул голову, глядя на него сквозь пелену пота и боли. Мои глаза распахнулись от недовольства. Мужчина устроился между моих ног и приставил член к отраханной дырочке, чтобы продолжить. Это было за пределами человеческого терпения. Мои мышцы непроизвольно судорожно сжались, пытаясь отторгнуть это чужеродное, наглое вторжение, но было поздно. Я чувствовал, как его вес давит на меня, как он пытается подчинить себе моё изнеможенное тело. В голове пульсировала одна-единственная мысль, ставшая навязчивой идеей: «Я убью их всех. Я вырву им сердца за каждое это движение». — Мммм-гхххх-аа! — из моего горла вырвался надрывный, захлебывающийся звук. Член этого мужчины был длиннее. Я отчаянно дернул головой в сторону, пытаясь сбросить кляп, но веревки лишь сильнее врезались в кожу. Я смотрел на этого француза с такой яростью, что, казалось, воздух между нами должен был вспыхнуть. Мужчина трахал меня с какой-то одержимостью. — Знаешь, нам заплатили чтобы тебя изнасиловать. Ты кому-то сильно подгадил. Его слова ударили по мне сильнее, чем его толчки. Им заплатили за это унижение? Значит, это не просто случайное безумие, а спланированная акция. Кто-то решил, что я — достаточно крупная мишень, чтобы за мою голову назначили цену. Это было логично, это было в духе тех, кто боялся моего влияния, но осознание этого факта лишь подлило масла в огонь моей ярости. Я найду каждого, кто причинил мне вред. Я чувствовал, как этот мужчина вколачивается в меня, и это было ужасно. Я ждал, когда это закончится. Я не мог ничего сказать, лишь безнадёжно мычал в кляп, не мог даже прорычать проклятие сквозь этот чертов кляп, но мой взгляд… Мой взгляд был красноречивее любых слов. Я смотрел на него с таким ледяным высокомерием, будто он был не хозяином положения, а всего лишь грязным насекомым, которое я раздавлю, как только мои руки освободятся. Мужчины сменялись один за другим. Его поимело по очереди человек десять за ночь. Десять. Время превратилось в вязкую, кошмарную массу из боли, пота и чужих тяжелых дыханий. Каждый новый мужчина приносил с собой новую порцию унижения, новые руки, новые удары, которые выбивали из меня остатки сил. Я перестал бороться физически. Мои мышцы обмякли, а сознание то и дело балансировало на грани обморока. В голове я описывал, как мучаю каждого из них, это не давало мне приуныть в эти часы беспощадного унижения. Я запоминал каждое лицо, каждый запах, каждый голос. Когда последний из них наконец отстранился, оставляя меня, оттраханного и обконченного, лежать на кровати и тупо смотреть в потолок. Они думали, что сломали меня, что превратили в сломленную игрушку. Глупцы. — Я думаю, что парнишка готов. Мы так хорошо разработали его зад, — произнес первый мужчина, обращаясь к остальным. Эти слова, сказанные с такой будничной, мерзкой легкостью, прошивали меня насквозь. «Разработали». Они говорили обо мне как о куске глины или о теле животного, которое они приготовили к употреблению. Слово «парнишка» отозвалось во мне вспышкой такой жгучей, ослепляющей ярости, что на мгновение мне показалось, будто я действительно могу испепелить их взглядом, даже будучи привязанным к этой проклятой кровати. Я чувствовал, как внутри всё горит от унижения, но я не позволил ни единому звуку сорваться с моих губ, кроме хриплого, едва различимого дыхания. Моё тело было практически парализовано болью, но я отчаянно старался держать сознание. Я не мог позволить себе отключиться. Не сейчас. Мне нужно было слышать, кто стоит за этим заказом. Я смотрел в темноту, и мои глаза, покрасневшие и воспаленные, всё еще сохраняли презрительный взгляд. Они думали, что закончили работу, что подготовили идеальную жертву. Глупцы. Они лишь подготовили почву для их собственной гибели. — Пора, — кивнул мужчина, они приблизились к Тому, и приблизились так, что один был сзади Тома, а другой спереди. Мужчины принялись просовывать два члена одновременно в мой анус, разрывая его от своих размеров. Мир взорвался ослепительной вспышкой агонии. Я почувствовал, как ткани буквально рвутся, не в силах вынести такого давления. Это не было просто болью, это было пыткой, будто меня разрывают на части заживо. Мое тело выгнулось в конвульсии, а в глазах потемнело от невыносимого, парализующего шока. Кляп едва сдерживал мой крик, который застрял в горле немым, хриплым воплем. Я чувствовал, как сознание начинает ускользать, растворяясь в этой беспросветной тьме, но я отчаянно цеплялся за него. Я не имел права сдаться. Не сейчас, когда они пытались вырвать саму мою суть через эту запредельную боль. — ААА! — мой крик превратился в сдавленный, захлебывающийся хрип, полный первобытного страдания. Я чувствовал, как слезы невольно покатились по вискам, но я проклинал их каждой клеткой своего существа. Если я выживу, если я выберусь из этого ада оно пожалеют, что прикоснулись ко мне. — Ну, ну, тише, — прошептал мужчина спереди, вытирая слезы с моего лица, но мужчины вовсе не замедлились и продолжали двигаться внутри. Этот жест — фальшивое сочувствие, эта попытка стереть слезы, пока он продолжал разрушать меня — был самым отвратительным из всего. Это было не милосердие, а издевательство. Он притворялся заботливым, в то время как его тело продолжало методично трахать моё. — Мммм… гх… ммм! — я лишь беспомощно дернулся, мои силы были на исходе. Я чувствовал, как внутри меня всё буквально разрывается, и в этой темноте, под гнетом чужих тел, в моей голове пульсировала только одна, холодная и чистая мысль: я найду каждого. Я найду тех, кто нанял их, и я сделаю так, что их смерть будет длиться вечность. — Как же в нем хорошо, он был девственником, — прошептал мужчина, вбиваясь все сильнее. — Такой узкий и податливый, — усмехнулся другой мужчина. Он. Был. Девственником. Это слово ударило меня сильнее, чем их насилие. Моя последняя черта, моя последняя крепость чистоты и контроля — была разрушена ими, этими грязными, ничтожными отродьями. Они обсуждали мое тело так, будто я был не человеком, а каким-то редким экспонатом, который им посчастливилось разобрать. Мои силы окончательно покидают меня. Сознание мерцало, как догорающая свеча. Я больше не мог бороться, не мог даже ненавидеть их с прежней четкостью — боль просто стерла всё, оставив только пульсирующую пустоту. Но даже в этом полузабытьи, на самом дне моего разрушенного существа, копошилось нечто темное и неизменное. Мужчины трахали раз за разом мое тело, гулко наслаждаясь выходящими из кляпа моими вздохами. Ритмичные, глухие удары тел о кровать и хлюпающие звуки их движений стали моим персональным адом. Каждый мой вздох, вырывающийся из-под кляпа, был для них музыкой. Они наслаждались тем, что я принадлежу им. Боль перешла в стадию странного, изматывающего онемения. Моё тело больше не болело — оно просто существовало, принимая на себя удары, пока разум уходил в глубокую, холодную бездну. Я чувствовал, как их тяжесть, их пот и их грубая похоть обволакивают меня, пытаясь утопить в себе. Но даже здесь, в этой темноте, где я был побежден, я был как черная дыра, поглощающая их эмоции и собирал этот ужас, как драгоценные камни, чтобы потом выплеснуть его на них в стократном размере. Это происходило каждый день, они все еще не отпускали меня, пока не получат от заказчика добро. Дни слились в одну бесконечную, извращенную череду боли и унижения. Каждое утро я просыпался от ощущения тяжести чужих тел и осознания того, что мой личный ад продолжается. Они не давали мне ни минуты покоя, ни минуты тишины, превращая мою жизнь в бесконечный цикл насилия, ожидая какого-то невидимого сигнала от своего заказчика. Мое тело лежало на смятых простынях, чувствуя, как очередная волна изнеможения накрывает меня. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Кто этот заказчик?». Мне нужно было имя. Мне нужно было его лицо. И когда этот день настанет, когда они решат, что я сломлен и можно меня отпустить… я обещаю, что их смерть станет самым сладким моментом в моей жизни.» — Наш заказчик требует, чтобы ты отдал ему то, что ты украл, — подсказал один из мужчин, пока другой мужчина обильно кончал в меня. Это было так мерзко, Мерлин! Они использовали насилие как инструмент допроса. Это было таким грязным приемом. Это было так предсказуемо и в то же время так вызывающе глупо. Они думали, что, ломая моё тело, они смогут добраться до моих тайн. Я почувствовал, как очередная порция их семени обжигает мои измученные внутренности, но на этот раз я не просто терпел. Я анализировал. Кто знает о моей краже? Кто обладает достаточным влиянием и дерзостью, чтобы нанять десяток наемников для такой операции? Приоткрыв глаза, я смотрел на них сквозь пелену боли. Пусть они думают, что я на грани обморока. Пусть верят, что я готов сдаться, лишь бы это прекратилось. — Вынь из него кляп, пусть говорит, — приказал мужчина. Один из наемников вытащил кляп из моего рта и показал на фотографию медальона Слизерина и чаши Пуффендуй. — тебе знакомы эти вещи? Ты их украл у старушки Смит, а потом жестоко ее убил. Где вещи? Когда кляпа был убран, то я жадно глотнул воздух, чувствуя, как челюсть сводит судорогой от долгого онемения. Грязный свет лампы резал глаза, а перед лицом нависла фотография. Медальон и чаша. Мои сокровища. Я посмотрел на них, на этих жалких, потных существ, возомнивших себя вершителями правосудия, и почувствовал, как на губах сама собой кривится тонкая, почти призрачная усмешка. Несмотря на слабость и изнасилованное тело, мой голос, когда я заговорил, прозвучал пугающе ровно и холодно, несмотря на хрипоту. — Вы… действительно думаете, что пара недель в этой конуре заставят меня заговорить? — спросил я, не сводя с них ледяного взгляда. — Смерть старухи Смит была лишь… необходимостью. А то, что вы называете кражей, принадлежит мне по праву. Вы можете трахать меня до тех пор, пока я не сдохну, но вы никогда не узнаете, где они. — Вот как? Ты согласен на это? — изогнув бровь спросил мужчина. — и что же мне передать заказчику? Я издал громкий смешок, который тут же отозвался резкой болью в грудной клетке. Мое тело дрожало от истощения, но взгляд оставался твердым, почти торжествующим. Они думали, что доминируют, но на самом деле они лишь подтверждали свою ничтожность, пытаясь выторговать у меня то, что не подлежит продаже. — Передай своему заказчику… — я сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как напряглась атмосфера в комнате, и добавил с ледяным спокойствием: — …что он зря тратит деньги. Он платит вам за то, чтобы вы пытались сломать то, что сломать невозможно. И если он хочет вернуть свои вещи, пусть присылает не курьеров-садистов, а кого-то, кто действительно представляет угрозу. А пока… продолжайте. Вы ничего не добьётесь. Меня не сломать. — Ребята, выебите его еще раз, и желательно в рот, — подмигнул мужчина двум своим напарникам. Я услышал этот приказ, и внутри меня всё заледенело. В рот? Это было уже не просто насилие, это было попыткой лишить меня даже возможности говорить, лишить меня последнего инструмента — моего голоса. Они хотели заставить меня замолчать самым грязным способом. Один из них грубо схватил меня за волосы, запрокидывая мою голову назад. Шея затрещала, а в глазах потемнело от резкого движения. Я смотрел на них снизу вверх, и даже сейчас, когда я был абсолютно беспомощен, в моем взгляде не было мольбы. Только ненависть и презрение. — Ну, попробуйте, — выдавил я сквозь стиснутые зубы, и мой голос, хоть и сорванный, прозвучал как издевка. — Попробуйте заставить меня подчиниться. Вы только докажете, насколько вы ничтожны. — Открой рот, — потребовал один из них, ударив Тома по щеке. — открой рот, зубы выбью. Удар пришелся по челюсти с такой силой, что голова дернулась в сторону, а во рту мгновенно разлился металлический вкус крови. Боль была острой, пульсирующей, заставляя перед глазами плясать черные искры. Они хотели подчинения. Они хотели видеть, как я превращаюсь в послушное животное, которое разевает пасть по команде. Это было унизительно. Это было грязно. Но я не собирался давать им ту победу, которой они жаждали. Я не собирался показывать им свой страх. Моя щека горела, губа была разбита, но я смотрел на него в упор. В моих глазах не было ни капли покорности — только холодный, расчетливый гнев, от которого, казалось, должен был похолодать сам воздух в этой комнате. — Ты… можешь выбить мне зубы, — прохрипел я, выглядя сейчас человеком на грани безумия. — Эндрю, не порть его мордашку, он ведь такой красивый, — воскликнул один из мужчин. Этот комментарий вызвал у меня приступ тошноты. Они продолжали вести себя так, будто мы находимся на каком-то извращенном балу, а не в пыточной камере. Для них я был лишь эстетическим объектом, красивой куклой, которую можно ломать, не портя внешний вид. Их манера обсуждать мою внешность в разгар насилия была верхом цинизма. Я почувствовал, как Эндрю, этот ублюдок, чуть ослабил хватку на моих волосах, но это не принесло облегчения. Напротив, это лишь усилило моё презрение. Они не видели во мне угрозы. Они видели во мне лишь «красивого парня», который сейчас будет унижен еще сильнее. Мои глаза, несмотря на пелену боли, продолжали сканировать комнату. Мое дыхание сбилось. Я искал любую зацепку, любой знак того, что их самоуверенность станет их концом. Они слишком расслабились. Они думали, что контролируют ситуацию, но они лишь затягивали петлю на своих собственных шеях. Эндрю провел членом по моему лицу, все еще желая засунуть хер в мой рот, пока его напарник вовсю трахает меня сзади. Это было запредельно отвратительно. Это ощущение горячей, влажной плоти, трущейся о мою разбитую, пульсирующую от удара щеку, вызывало лишь одно — желание вырвать себе глаза, лишь бы не видеть этого кошмара. Сзади продолжался ритмичный, грубый напор, который буквально вколачивал меня в матрас, лишая возможности даже полноценно дышать. Моё тело превратилось в один сплошной очаг боли и отвращения. Я чувствовал себя грязным. Не так, как после тренировки в Тайной комнате или после прогулки под дождем, а так, будто саму мою душу опустили в сточную канаву и начали там мешать ногами. Я сжал зубы так, что скулы свело судорогой, стараясь не издавать ни звука, кроме хрипов, которые они так жаждали услышать. В голове, сквозь пелену боли, билась одна мысль: «Терпи. Терпи, пока не придет время убивать». — Ах, как же он хорош внутри, — прохрипел мужчина позади и звонко шлепнул меня по ягодице, словно я какая-то шлюха. — так бы и трахал его. Звук шлепка эхом отозвался в моей голове, резонируя с пульсирующей болью внизу живота. Этот пошлый, животный восторг, с которым они обсуждали моё тело, вызывал у меня лишь ледяное омерзение. Они чувствовали себя хозяевами положения, наслаждаясь моей беспомощностью, словно я был лишь куском мяса, предназначенным для их развлечения. Я чувствовал, как по телу пробегает дрожь — не от удовольствия, а от ярости, которая была настолько сильной, что едва не выжигала меня изнутри. Каждый их толчок, каждый их извращенный комментарий — всё это я копил. Я превращал это унижение в топливо для своего будущей мести. — Ты… — мой голос сорвался на едва слышный, надтреснутый шепот, пропитанный ядом, когда я заставил себя приоткрыть глаза и посмотреть на того, кто меня шлепнул. — …ты даже не представляешь, насколько ты жалок в своем восторге. Твое наслаждение недолговечно. — Ты так хорош, ты даже не представляешь это, какой же ты узкий и податливый внутри, — восторженно воскликнул мужчина, глубже проникая. Его слова — эти вульгарные, липкие описания моей анатомии забивались мне в уши вместе с каждым его толчком. 《Узкий》 《Податливый》 Они подбирали эпитеты так, будто обсуждали породистую лошадь на ярмарке, а не человека. Глубокое проникновение заставило меня судорожно выдохнуть, и я почувствовал, как в глазах на мгновение поплыли кровавые пятна от резкого давления на внутренние органы. Я ненавидел то, как моё тело, вопреки моей воле, реагировало на это насилие — не от возбуждения, а от шока и перенапряжения мышц. Это было предательство собственной плоти. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие борозды, пытаясь использовать эту боль как якорь, чтобы не провалиться в беспамятство. — Заткнись! — выдавил я, и мой голос, пропитанный ядом и хрипом, едва не сорвался на рычание. — Просто заткнись. Твои слова так же пусты, как и твоя жизнь. Мужчина опустил руку на мой член и начал двигать ею, чтобы заставить меня возбудиться. Это было высшим проявлением их извращенного желания доминировать. Не просто взять меня силой, а заставить мое собственное тело предательски отозваться на их грязь. Когда его рука начала дрочить мне, я почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна тошнотворного жара. Это не было удовольствием — это был биологический сбой, реакция нервной системы на запредельный стресс и стимуляцию. Я отчаянно пытался сопротивляться, напрягая мышцы, чтобы не дать ему добиться своей цели, но ритмичные движения на члене и давление сзади делали свое дело. Мое дыхание стало прерывистым, рваным. Я чувствовал, как подступающее возбуждение смешивается с острой болью, создавая внутри меня какой-то кошмарный, хаотичный коктейль. — Убери… ублюдок… убери свои руки! — мой голос сорвался на хриплый, надломленный крик. Я отвернул лицо, вжимаясь щекой в грязную подушку, чтобы не видеть их торжествующих ухмылок. Я ненавидел себя за то, что моё тело начало реагировать, и ненавидел их еще сильнее за то, что они это заметили. — Ммм, пенис у тебя ничего такой, хочешь отсосу тебе? — рассмеявшись спросил мужчина. Рука мужчины ритмично двигалась на моем члене. Его издевательский смех был прямо у моего уха. Он предлагал мне «услугу» так, словно это было обычное дело, а не очередная форма унижения. Его рука продолжала двигаться, и я чувствовал, как контроль над собственными ощущениями ускользает от меня, сменяясь этой проклятой эрекцией. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Мысль о том, что этот человек, этот ничтожный подонок, может коснуться меня чем-то еще более омерзительным, вызывала у меня приступы чистой, незамутненной ярости. Я не хотел его милости. Я не хотел его «заботы». Я хотел только одного — чтобы его глотка была перерезана прежде, чем он сделает следующий вдох. — Я… лучше… сдохну… — прохрипел я, с трудом выталкивая слова сквозь стиснутые зубы. Мое тело содрогнулось от очередного толчка сзади, и я почувствовал, как возбуждение, навязанное ими, достигает своего пика, превращаясь в настоящую пытку. — Очень не похоже на тебя, Риддл, — прозвучал голос, который Том не слышал за эти дни насилия. В отличие от всех мужчин, именно этот был одет и скрыт тенью. Этот голос. Такой спокойный и не пропитанный животным вожделением или тупой агрессией. Этот голос заставил даже моих мучителей замереть. Тишина, наступившая следом, была тяжелее, чем любые их толчки. Мужчины обернулись и сделали лёгкий поклон, в комнате воцарилась тишина, ибо к ним присоединился сам 《заказчик》. Я медленно, с трудом разлепил веки. Голова гудела, во рту было полно крови, а тело ныло от каждого вдоха, но я заставил себя сфокусировать взгляд на темном силуэте в углу. Заказчик. Наконец-то. Человек, который стоит за всем этим кошмаром. Я перестал сопротивляться ритмичным движениям руки на моем члене, не потому что сдался, а потому что теперь всё моё внимание было приковано к этому силуэту, превозмогая дрожь в теле, я смотрел на него, пытаясь разглядеть мужчину. — Так это ты? — мой голос был едва узнаваем. — Я не просто какой-то бодяга с чёрного рынка в Лютном переулке, Риддл. Я пришел убить тебя. Ты слишком увлёкся темной магией. Я уничтожил два твоих крестража: дневник и кольцо, мне нужен медальон и чаша. Мир вокруг меня на мгновение замер. Каждое слово этого человека вонзалось в мой разум острее, чем любой нож. Дневник. Кольцо. Он не был простым, раз знает о его тайнах. Это кто-то из его знакомых? Кто-то из аристократии? — Ты уничтожил их? — мой голос вибрировал от сдерживаемой ярости, переходя в зловещий шепот. — Ты думаешь, что, разрушив оболочки, ты победил? Ты лишь разбудил нечто, что сотрет тебя из истории. Ты пришел за чашей и медальоном? Ну что ж… попробуй забрать ее. Я тебе ничего не скажу. — Так куда ты их дел? — мужчина вышел на свет, и Том мог разглядеть лицо самого 《заказчика》, это был молодой парень его возраста, с непослушными волосами и круглыми очками на лице. Мои глаза изучающе рассматривали парня, и на мгновение даже боль от изнасилования и разбитой челюсти отступила на задний план. Этот парень был моим ровесником, эти очки, эта нелепая прическа, этот взгляд. Он выглядел как типичный, ничем не примечательный студент, но то, что он только что произнес, заставляло мою кровь превращаться в лед. Он знал про крестражи. Он уничтожил их. И он стоял здесь, в этой грязной комнате, глядя на меня с таким спокойствием, будто речь шла о домашнем задании, а не о разрушении части моей души. Мой мозг лихорадочно пытался сопоставить его образ с тем уровнем могущества, который требовался для такого поступка. — Кто ты такой?! — потребовал я ответов, кто этот черт? Мужчина, про которого он забыл из-за заказчика, вышел из меня, когда наконец кончил. Тишина, наступившая после того, как наемники поспешили ретироваться, была оглушительной. Я остался лежать на грязных простынях, чувствуя, как по бедрам стекает липкая, мерзкая смесь — смесь их семени и моей крови. Я чувствовал себя растоптанным, униженным, но мой взгляд, устремленный на этого парня в очках, оставался смертоносным. Он стоял совсем рядом. Непоколебимый. Спокойный. Этот контраст между его внешностью и той мощью, о которой он заявил, вызывал у меня почти физическую тошноту. Он не был похож на того, кто сможет уничтожить дневник, но факты говорили сами за себя. — Значит, это ты тот самый заказчик, который пришел по мою душу? — мой голос прозвучал как скрежет металла по камню. Я попытался приподняться на локтях, но тело предательски дрогнуло, и я с трудом заставил себя выпрямиться, насколько позволяли веревки. — Ты действительно думаешь, что сможешь просто прийти сюда и забрать медальон и чашу? — Да, могу, ты мне очень сильно подгадил, — усмехнувшись произнёс Гарри, кладя руку на мое бедро и проведя пальцами по липкой коже. — ты не сломался, я смотрю. Его пальцы на моем бедре ощущались как раскаленное железо. Я дернулся, инстинктивно пытаясь отстраниться от этой омерзительной близости, но сил не хватало. — Мое имя Гарри Поттер. Но тебе советую не запоминать, все равно твой конец близок. Какое звонкое имя. Он не слышал о нем ранее, и тем более не встречал этого парня. Его усмешка, его наглость заставляли мое тело дрожать от злости. Он пришел сюда не только за артефактами. Он пришел насладиться моим падением. — Подгадил? — переспросил я. — Мы ещё не встретились, Том. Ты в будущем мне подгадишь, — дал Гарри подсказку. Его слова повисли в тяжелом, застоявшемся воздухе комнаты, словно негласное обещание чего-то гораздо более страшного, чем просто смерть. — Мы еще не встретились. Это не была угроза убийцы, это было заявление игрока, который только что раскрыл свои карты и ждал моего хода. Он не собирался просто наложить на меня Аваду. Он хотел наблюдать за моим падением медленно, словно смакуя это наслаждение. Я почувствовал, как внутри меня, вопреки здравому смыслу, шевельнулось нечто похожее на азарт. Это было извращенное чувство, проснувшееся среди боли и унижения. Если этот мальчишка Поттер действительно обладает той силой, о которой говорит, значит, он единственный во всем этом прогнившем мире, кто достоин стоять передо мной в полноценном бою. Я выпрямил спину, превозмогая пульсирующую боль внизу живота, и посмотрел на него с ледяным, почти торжествующим презрением. — Что ж, Поттер. Не надейся, что я буду ждать тебя с распростертыми объятиями в будущем. — Где же медальон? Я обшарил твою сьемную квартиру, но ничего не нашел, и чаши нет, — с сценаричным удивлением спросил Гарри. Я смотрел на его притворное удивление, и внутри меня зародилось чувство, которое я не испытывал уже очень давно — удовлетворение. Поттер был умён, но он был слишком прямолинеен. Он искал вещи там, где их ожидает найти обычный человек. Он искал физические объекты, забывая, что я — не обычный человек. Я медленно, превозмогая боль, приподнялся, опираясь на локти. Моя кожа всё ещё липла к простыням, а тело ныло, но взгляд оставался непоколебимым. Я позволил себе едва заметную, ледяную улыбку, которая больше напоминала оскал безумца. — Ты действительно думал, что я настолько неосторожен, Поттер? — мой голос звучал тихо, но отчетливо, в нем не было и тени прежней слабости. — Хмм, это да, ты умен, я признаю это, но ты глуп, раз считаешь, что за твои преступления тебе ничего не будет, — произнес Гарри, наклоняясь к моему лицу так, чтобы наши взгляды соприкосались. Я не отстранился, когда он наклонился так близко, что я мог почувствовать его дыхание на своей разбитой губе. Вместо этого я заставил себя встретить его взгляд, в упор рассматривая эти нелепые очки, за которыми скрывалась пугающая уверенность. Его морализаторство вызывало у меня лишь приступ тошноты — этот вечный, утомительный шум о «справедливости» и «наказании», который всегда следовал за теми, кто возомнил себя мессиями. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка, Гарри? Ты веришь, что мир держится на правилах. А я… я тот, кто эти правила переписывает. — Я знаю, поэтому нанял этих наёмников тебя изнасиловать, чтобы доказать тебе, что правила переписываются, и не всегда тобой, Том, — усмехнулся Гарри. Это было не просто признание в преступлении — это был акт чистейшего, изощренного садизма. Он использовал насилие не как средство достижения цели, а как философию. Он хотел показать мне, что я — не абсолют, что даже мой контроль над собственным телом и достоинством может быть растоптан по чьей-то прихоти. Гнев, до этого холодный и расчетливый, вдруг вспыхнул внутри меня ослепляющей, неконтролируемой яростью. Мои пальцы впились в простыни так сильно, что костяшки побелели. Я чувствовал себя оскверненным не только физически, но и ментально. Поттер не так просто, он — чудовище, которое прячется за маской света. — Ты считаешь это победой? Спуститься до уровня этих животных, чтобы доказать мне что-то? Ты не переписал правила, Поттер. Ты просто показал, насколько ты жалок в своей попытке стать равным мне. — Хватит этого спора, — покачав головой прошептал Поттер и погладил по моей щеке. — где чаща и медальон? Его прикосновение к моей щеке — к месту, где кожа была содрана и горела огнем — ощущалось как ожог. Это было не ласковое движение, а властный жест хозяина, проверяющего состояние своей вещи. Я почувствовал, как внутри меня всё задрожало от неконтролируемой злобы, но я заставил себя не отпрянуть. Я не дам ему этой маленькой победы — моей слабости. Я смотрел на него сквозь пелену боли, пытаясь разглядеть в его глазах хоть каплю того сострадания, которое обычно ищут люди. Но там была только холодная целеустремленность. Он не собирался играть в мораль, он хотел получить результат. — Сначала ты превращаешь мою жизнь в ад, а потом спрашиваешь дорогу к сокровищам? — я выплюнул эти слова, едва сдерживая рвотный рефлекс от боли и отвращения. — Ты чертовски самоуверен, Поттер. Даже если я скажу тебе, где они, то ты уверен, что я не отомщу тебе? Гарри устал от этой драмы, отчего палочка повисла в его руках и он произнес заклинание «Легилеменс», проникая в мое сознание. Вспышка. Вход в мой разум не был похож на мягкое касание — это было похоже на то, как если бы в закрытую дверь со всей силы врезался таран. Я почувствовал, как ледяной холод легилименции врывается в мои мысли, разрывая привычные барьеры, которые я выстраивал годами. Боль от физических ран внезапно смешалась с ментальной агонией. Я зашипел, выгибаясь на грязной постели, и мои пальцы судорожно впились в простыни. Мои мысли, мои сокровенные и темные, тщательно спрятанные за семью замками начали выскальзывать, как песок сквозь пальцы. Я отчаянно пытался возвести ментальные стены, но Поттер был слишком настойчив, слишком агрессивен в своем вторжении. В голове пронеслись обрывки образов: тени в подвалах Хогвартса, холодный блеск золота, шепот древних заклятий. Он искал их. Он искал местоположение артефактов, продираясь сквозь пласты моей ненависти и боли. — Прочь… — Гарри усмехнулся, чувствуя как мое сознание поддается его вторжению. Ежедневное изнасилование сделало свое дело, отчего ментальное здоровье ухудшилось, а выставленные стены в сознании ему плохо поддавались. Я чувствовал, как его разум, словно мощный поток воды, обрушивается на мои изломанные ментальные защиты. Раньше я бы выстроил лабиринты, в которых он бы сгинул, но сейчас… сейчас я был разбит. Физическое насилие выбило из меня опору, оставив лишь звенящую пустоту и хаос. Мои барьеры, некогда крепкие как сталь, теперь напоминали труху. Я видел, как он торжествует. Я буквально ощущал его садистское удовольствие от того, насколько я уязвим. Это было хуже самой боли — осознавать, что моя ментальная защита окклюменции предала меня из-за того, что эти подонки сделали с моим телом. Я пытался удержать хотя бы одну важную мысль, спрятать её в самом темном уголке, но его легилименция действовала как рентген, обнажая всё: и место, где под слоями проклятой земли покоится чаша, и то, как медальон спрятан в старом, забытом алтаре в Запретном лесу. Связь оборвалась так же резко, как и началась, оставив после себя лишь жгучую пустоту и пульсирующую боль в висках. Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в подушку, чувствуя себя выпотрошенным. Мои мысли, мой последний оплот неприкосновенности, были осквернены его присутствием. Я медленно поднял голову, чувствуя, как во рту снова скапливается кровь. Его довольное лицо… Боже, как же я его ненавидел. Он получил то, за чем пришел, и сделал это с той же легкостью, с какой обычно берет то, что ему причитается по праву. — Ты действительно думаешь, что это конец, Поттер? Ты украл мои секреты, но ты не сломил мою волю. Ты можешь забрать эти вещи, но ты никогда не поймешь, каково это — обладать силой, которая не требует одобрения таких, как ты. Я откинулся назад, глядя в потолок, и горько усмехнулся, понимая, что теперь он знает всё. — Я скоро приду, — ласково проговорил Гарри, поглаживая меня по щеке. — я уничтожу и их, а потом прикажу еще раз тебя изнасиловать им, и лишь потом разрешу им убить тебя. — Пошел нахуй, уродец! — я выплюнул эти слова, чувствуя, как внутри всё превращается в ледяную корку. Его «ласковый» тон вызывал у меня не просто ярость, а животный ужас перед смертью. Я смотрел, как он уходит, и в голове крутилась только одна мысль: он не просто хочет меня убить, он хочет стереть саму мою личность, превратив в пустую оболочку, лишенную достоинства. Это было не просто насилие, это была планомерная деконструкция моей души. Черт возьми, как же я его ненавижу и как же сильно я хочу увидеть, как его идеальный мир рухнет, когда он поймет, что сотворил. Гарри поднялся с кровати и медленно ушел, покидая помещение, при этом разрешая своим наёмникам еще раз пройтись по Тому. Шаги Гарри затихли в коридоре, и на секунду мне показалось, что наступила тишина. Но это была лишь затишье перед штормом. Тяжелые, неровные шаги наемников, возвращающихся в комнату, заставили мои внутренности сжаться в ледяной спазме. Они вошли не как воры, а как мясники, получившие официальное разрешение. Я попытался дернуться назад, вжаться в угол, но тело, избитое и измученное, просто отказалось подчиняться. Я был заперт в собственном теле, которое стало моей клеткой. Когда первая грубая рука вцепилась в мои волосы, заставляя запрокинуть голову, я лишь плотно сжал челюсти, до крови кусая губы. — Ну же, давайте, — прохрипел я, глядя в пустоту перед собой. Мой голос звучал почти безумно, в нем не было просьбы о пощаде, только ядовитая, темная решимость встретить этот кошмар лицом к лицу. — Покажите мне, насколько вы ничтожны, мерзкие ублюдки. Мужчины продолжили меня трахать, на этот раз они его мучительно передавали по кругу. Мир сузился до точки невыносимой, пульсирующей боли. Я перестал осознавать, где заканчивается мое тело и начинается эта грязь. Меня передавали из рук в руки, как кусок мяса, как неодушевленный предмет, лишенный права на собственное «я». Каждый новый толчок, каждое грубое движение выбивало из меня остатки кислорода, оставляя лишь рваные вздохи и хрипы. Я перестал сопротивляться. Не потому, что сдался, а потому, что это было бесполезно. Я ушел в себя, в ту самую темную, непроглядную пустоту, которую строил годами. Там, внутри этого ментального вакуума, я был в безопасности. Там они не могли меня достать. Сквозь пелену боли и унижения я продолжал прокручивать в голове одну-единственную мысль, как мантру, как единственное, что удерживало меня от окончательного распада: «Я выживу. Я выживу и уничтожу тебя, Поттер. Я уничтожу всё, что ты любишь. Мое тело трахали по очереди, я молчал в руках, словно смирившись со своей учестью. Я больше не чувствовал ни боли, ни унижения, ни даже отвращения. Сознание просто отключилось, оставив лишь пустую, безжизненную оболочку. Тело продолжало содрогаться от чужих, грубых движений, но внутри меня царил абсолютный, мертвенный покой. Я стал тенью самого себя, безвольным объектом, который они использовали, как им вздумалось. Каждый новый толчок, каждый тяжелый вздох наемника воспринимался мной как нечто далекое, как шум прибоя, не имеющий ко мне никакого отношения. Я не сопротивлялся, не кричал и не пытался защититься. Я просто ждал, когда это закончится, запершись в самом темном углу своего разума, куда не могла дотянуться даже легилименция Поттера. Мужчины всё-таки закончили это насилие с приходом 《заказчика》. — Вы можете его убить, — приказал Гарри, вернувшись. Он выполнил свою цель здесь: уничтожил ещё два крестража Тома, делая слизеринца теперь окончательно смертным. Голос Гарри прозвучал как удар колокола, возвещающего о конце. Я услышал, как наемники, тяжело дыша и поправляя одежду, начали отходить, словно я больше не представлял для них интереса. Я лежал неподвижно, чувствуя, как по телу стекает липкая, мерзкая жидкость спермы, а каждое движение воздуха по ранам отзывается вспышкой боли. Я с трудом приоткрыл глаза, глядя на Поттера сквозь пелену слез, которые я не мог контролировать. Мой взгляд, обычно холодный и пронзительный, теперь был затуманен тревогой и страхом перед неизбежным. Я нашел в себе силы приподняться на локте, хотя это стоило мне едва не потерять сознание. Один из мужчин поднял палочку на меня палочку и с неким наслаждением еще раз прошелся по обнаженному телу, словно прощаясь. Я почувствовал, как по моей коже, покрытой ссадинами и грязью, скользнул похотливый взгляд моего насильника и палача в одном лице. Этот взгляд вызвал у меня лишь приступ тошноты, от которого желудок скрутило спазмом. Я зажмурился, стиснув зубы так сильно, что эмаль жалобно хрустнула. В этот момент я ненавидел не только его, но и саму возможность чувствовать хоть что-то. Я чувствовал, как Гарри стоит рядом, наблюдая за этим финальным унижением. Он не остановил его. Он позволил этому случиться, как будто проверял, сколько еще я смогу вынести, прежде чем окончательно сломаюсь. — Авада Кедавра, — произнес заклинание мужчина. Вспышка изумрудного света заполнила всё пространство, ослепляя и выжигая сетчатку. Это было не просто заклинание — это был конец. Я почувствовал, как ледяная волна разрывает саму суть моего существа, вымывая из жил остатки тепла и воли. Смерть, к которой я готовился годами, настигла меня не как величественный триумф, а как грязный, ничтожный финал в этой зловонной комнате. В последнюю секунду, когда сознание начало ускользать, я не чувствовал страха. Только жгучее, невыносимое желание увидеть, как Гарри Поттер захлебнется собственной желчью, когда поймет, что, убив меня, он окончательно превратился в то самое чудовище, с которым когда-то боролся. После произошедшего мое тело оказалось в каком-то белоснежном месте, все было таким чистым и белоснежным, отчего мне показалось что я попал в рай. Я ожидал тьмы. Ожидал пустоты, вечного холода или, что еще вероятнее, бесконечного круга мучений за все то зло, что я причинил миру. Но вместо этого был свет. Ослепительный, чистый, стерильный свет, который не резал глаза, а, казалось, обволакивал всё тело, вымывая из него боль, запах чужого пота и вкус крови. Я медленно поднялся. Странно, но я больше не чувствовал веса своего изломанного тела. Никакой боли в ребрах, никакой боли внизу живота. Я посмотрел на свои руки — они были чистыми, как и мое тело. — Где я?.. — мой голос прозвучал непривычно звонко, без хрипа и надрыва. Я огляделся, пытаясь найти хоть какой-то ориентир, хоть тень, хоть изъян в этой безупречной белизне. — Это что, рай? Не может быть. Это какая-то иллюзия? — Том, — прозвучал женский голос за спиной. Я резко обернулся, готовый выставить защиту, но рука сама потянулась к поясу — палочки не было. Сердце, которое, казалось, только что перестало биться, совершило тяжелый, болезненный толчок. Этот голос не был похож на крики наемников или торжествующий шепот Поттера. Он был знакомым, но при этом бесконечно далеким, словно эхо из глубокого колодца. Передо мной показалась женская фигура, девушка улыбалась мне такой теплой улыбкой. Мне показалось, что я ее где-то видел. Глаза девушки были косыми, отчего-то мне начало казаться, что я встретил собственную мать в раю. Я застыл от осознания. Мое дыхание перехватило, и на мгновение я забыл, как дышать. Я будто помнил ее лицо, ее взгляд. Внутри меня всё перевернулось. Вся моя выстроенная годами броня, из холода и безразличия, посыпалась, как карточный домик. Я смотрел на нее, и в моей голове билась только одна мысль: это невозможно. Мать была лишь тенью, пятном на моей биографии, существом, не заслуживающим даже моего гнева. Но здесь, в этом свете, она казалась такой настоящей и такой родной. — Мама?.. — мой голос прозвучал так жалко. Я сделал неуверенный шаг к ней, чувствуя, как горло сдавливает странный, неведомый мне раньше ком.— Этого не может быть. Ты… ты мертва. — Пойдём, сынок, — прошептала Меропа, протягивая руку Тому. Я смотрел на её протянутую руку, и в моей голове бушевала паника. Куда мы идем? Мать никогда не звала меня так. Она была лишь призраком из забытого прошлого, символом слабости, которую я так старательно выжигал в себе. — Куда? — я замер в шаге от неё, не решаясь коснуться её ладони. Мои пальцы дрожали, и я ненавидел себя за эту слабость. — Ты хочешь увести меня в это ничто? Если я пойду за тобой, то я когда-нибудь смогу вернуться? — Все мы когда-нибудь перерождаемся, сынок, — улыбнувшись спокойно ответила Меропа, притягивая меня, чтобы заключить в объятья. Когда её руки сомкнулись вокруг моих плеч, я вздрогнул. Это было не то нападение, к которому я привык. В её объятиях не было агрессии, лишь какая-то нелепая, почти забытая теплота. Моё тело, измученное болью и унижением, на мгновение обмякло. Я почувствовал себя не будущим повелителем мира, а просто мальчиком. Тем самым брошенным ребенком из приюта, который всегда жаждал любви. Слова о перерождении отозвались во мне странным эхом. Если это конец моей личности, то, может, это и к лучшему? Сбросить эту тяжелую, проклятую маску, которую я носил так долго, что она приросла к черепу… — Все мы перерождаемся, малыш мой. Смерть это тоже этап. Это тоже своего рода приключение, — прошептала Меропа. Её поцелуй в лоб был подобен последнему печатному штампу на моей прежней жизни. Тепло, разливающееся по телу, не имело ничего общего с той лихорадкой, что мучила меня в последние минуты жизни. Это было нечто иное, такое непривычно тёплое и приятное. Слова о «приключении» прозвучали почти насмешливо, но в этом месте даже насмешка казалась благословением. Я, который всегда стремился к власти, к контролю над самой смертью, вдруг осознал, насколько глупыми были мои попытки удержать вечность в кулаке. Смерть не была врагом, которого нужно победить. Она была дверью. И сейчас, впервые в жизни, я не собирался выбивать её лбом, я просто собирался войти. — Приключение, значит… — тихо произнес я, и на моих губах, впервые за десятилетия, появилась не ядовитая ухмылка, а слабая, почти незаметная тень покоя. — Что ж. Надеюсь, в этот раз правила будут куда более достойными, чем в прошлой жизни. Я крепче сжал руку матери и сделал шаг в неизвестность, отчего они исчезли в каком-то белом свете; А потом случилось это — он открыл глаза и почувствовал жизнь. Том больше не был мертв. Том над собой узнал того человека в очках, а рядом с ним рыжеволосую девушку, у которой все лицо было в веснушках. — Здравствуй, Альбус, — произнес Гарри, улыбаясь младенцу в руках своей жены. Свет. Снова этот невыносимый, слепящий свет, но теперь он не был стерильным. Он был теплым, пульсирующим, живым. Я попытался возмутиться, попытался призвать палочку, чтобы стереть этот позор, но вместо яростного выкрика из моей груди вырвался лишь беспомощный, тонкий писк. Мое тело было чужим. Оно было маленьким, слабым и совершенно неуправляемым. Взгляд расфокусировался, но я успел разглядеть его. Поттер. Он был здесь, но не тот монстр, что ломал мою жизнь, а какой-то другой — он мой отец, а эта женщина рядом с ним, вся в веснушках, теперь была его матерью. Она смотрела на меня с такой нежностью, от которой мне захотелось закричать. 《Альбус? 》— мысль пронеслась в моем сознании, хотя я не мог её произнести. — 《Он назвал меня Альбусом? Как иронично, что я ношу имя профессора, от которого я ждал признания и уважения.》