Завет змея

Графское поместье Клермон. Утро. Небо грозно хмурилось тучами, плывущими по серой дымке холста, изрисованного темными мазками. Местами казалось, что грозовые облака и вовсе превращаются в острые клинки, рассекающие мягко пространство небосводов, чтобы обрушить на поместье гнев свой природный, не удерживаемый ничем. Но капли воды еще не начали срываться. Мир замер, затих в этом ожидании. Или это не мир вовсе, столь обширный и необъятный, а само родовое гнездо аристократии затихло в немом ожидании чего-то, что никогда не произойдет. Личная усадьба графства Клермон расположилась на утесе подле морских волн. Метров тридцать, не меньше, и внизу ты увидишь то буйство неспокойных вод океана, бьющих о нижнюю часть скалы своими хлесткими ударами. Ее потертые временем стены серых оттенков, местами разрушенные и утратившие свое былое величие, молчаливо терпели натиск соленых вод, кои периодически обрушивались на дом в столь частые бури и шторма. И все же нельзя было сказать, что поместье выглядит запущенно. Аккуратные дорожки, ровно посаженные ряды кустов, длинное полотно зеленой травы, окружающей утес, чистота зашторенных окон — все это говорило о том, что внутри кто-то обитает. Первые капли дождя незаметно упали на большое окно обеденного зала, оставляя длинные влажные полосы на прозрачной поверхности. Женская фигура, миниатюрная и больше похожая на призрака, нежели на живое существо, восседала на стуле за накрытым столом в одиночестве. В подобных залах, предназначенных для приема пищи, обычно длинные столы забивались различными яствами, но сегодняшним днем стол оставался почти пуст. Инородно на нем смотрелась та малая тарелка с постным, чуть ли не прозрачным бульоном, наполненным в тарелку. Девушка, в чьих руках покоилась ложка, лениво прокручивала ту в жидкости, так и не прикоснувшись к еде. Аппетита совсем не было. — Ваше Сиятельство. — В пустую комнату, лишенную дороговизны убранства, вошла женщина почтенных лет, поклонившись. Тень, восседающая во главенстве стола, прекратила свои попытки размешать бульон, обратив внимание зеленых глаз на фигуру прислуги. — Прошу простить, я не хотела отвлекать вас от трапезы, но должна сообщить, что Лили, наша кухарка, уведомила меня о том, что с сегодняшнего дня решила... — Она сделала паузу. В серых глазах, обрамленных морщинами прожитых лет, кольнулась льдинка сожаления, немой тоски, которая проросла в ее голос. — Она уходит, госпожа. Муж ее покалечился в порту, а жалованье... вы сами знаете. Двое детей. Лили уже собрала вещи. Тишина повисла в высоте потолков комнаты. Она была удушающей, тягучей, как смола, липнущая к коже, не давая и шанса на то, чтобы выбраться. Еще немного — и Адель, госпожу этих стен, затянет с головой в тот мрак отчаяния, преследующий по пятам. С женских губ сорвался вымученный вздох, ложка звонко ударилась о тарелку. Аппетит совсем пропал. — Спасибо, что сообщила, Вивиан. Надеюсь, что муж Лили вскоре поправится. — Слова давались тяжело. Лили, кухарка, что служила роду Клермон долгие годы еще до того, как тут появилась госпожа Адель, и Вивиан остались последними служанками в этом огромном поместье. Остальных пришлось распустить, уволить, потому что денег не хватало на оплату их труда. А теперь даже Лили покидает этот дом. Графиня не злилась на ее уход, нет. Он был понятен. Пришлось сильно урезать зарплаты слуг, чтобы хоть как-то выживать. Засосало под ложечкой, распуская по нутру неприятное, давящее чувство тревоги. Она вышла замуж за графа Клермона в возрасте восемнадцати лет по настоянию родителей. Брак их, очевидно, был лишь продуктом выгоды и расчета, никаких искренних чувств и бьющих через край любовных искр. И до этого было тяжело, баронство ле Эдволь, откуда была родом девушка, стояло на грани краха, но все же сохраняло свой статус и значимость в глазах знати. Но после этого брака жизнь молодой Адель изменилась. Она сменила свою фамилию на Клермон, как и титул на графский. От этого не стало лучше. Адам Клермон, по совместительству уже почивший муж, был человеком... чья душа лежала к алкоголю и азартным играм больше, чем к праведной жизни. То немногое состояние, что оставил после себя его отец, в прошлом служивший на благо короны, его сын растратил в игорных домах и кабаках. А когда денег и вовсе не осталось, он начал занимать их, впутав род Клермон в огромные суммы долгов. Что могла в то время возразить юная жена его? Указать на глупость мужа своего, предостерегая от необдуманности действий? Он бы не послушал. Никогда не слушал. А потом случилось то, что случилось. Адам умер, и с того момента прошел уже год. Адель стала вдовой. Вдовой, за плечами которой огромные суммы долгов за пороки умершего мужа. И с этим ей приходится по сей день разбираться самостоятельно. Просить помощи у родителей нет смысла. Они явственно показали, что после смены фамилии дочери та более не принадлежит роду и помогать они точно не станут. Губы сомкнулись, поджимаясь в трубочку. Хотелось просто сбежать от всех этих проблем, зарыться лицом в перины постели и никогда не открывать глаза, но такой возможности у графини не было. — Госпожа, я понимаю, что вам трудно и столько напастей свалилось на наши головы. — Старая женщина, приехавшая в это поместье вместе с Адель из ее родного дома после свадьбы, воспитавшая ее и остающаяся рядом по сей день, сжала свой фартук. Брови ее печально упали, а мутный белок глаз заблестел, удерживая соленую влагу. Вивиан переживала о судьбе своей подопечной больше, чем о своей. — Но на то есть воля Божья. Он посылает нам испытания, чтобы в конце концов закалить дух наш. Нельзя ломаться, предаваться отчаянью в борьбе этой. Все рано или поздно наладится... А я... — Она сделала несколько шагов вперед. Теплая ладонь, покрытая мозолями и грубая от упорной физической работы, перехватила женскую, с теплом сжимая, будто пытаясь успокоить. — ...Я буду рядом с вами, несмотря ни на что. Мы справимся, обязательно справимся. Не переживайте, госпожа. Я возьму на себя обязанности готовки, вы можете не напрягаться. По тонкому стеклу с большей силой забили капли дождя, предвещая ливень. Серое небо, доселе лишь тоскливо отражающее дымку забвения на лужи, стало совсем непроницаемым. Грозовые тучи сбились в темную мглу, погружая поместье на утесе во вспышки молний и зябкий мрак, громко отбивая барабанную дробь дождевых капель о крышу и окна. Аристократка никак не отреагировала на слова Вивиан. По крайней мере, внешне. Ее зеленые глаза, пожухлые и мутноватые, закрепились на теплой ладони, пахнущей мылом, обещающей быть рядом. Внутри же то чувство тревоги, что только нарастало, как холодный и шквалистый ветер, предостерегающий о начале урагана, вспыхнуло с новой силой, заполняя все внутренности давкой, вытесняя прочее. Заслужила ли она такого? Имеет ли право радоваться и чувствовать облегчение от того, что не останется одна в этом болоте? Это эгоистично. Очень эгоистично. И все же Адель не знала, что будет, коли она останется совсем одна. Ее это страшило, вызывало такой ужас, который вынуждает пальцами больно впиваться в кожу, пытаясь отрезвить свой разум. Молиться. Нужно пасть на колени, моля кару свыше не посылать такое испытание ей. С ним она точно не справится. — Спасибо, Вивиан. Я... благодарна тебе за это. За то, что ты рядом со мной... — Бархат ее холодных пальцев накрыл чужую руку. Губы дрогнули, обманчиво растягивая уголки в подобии улыбки. Это успокоит служанку, даст гарантию того, что госпожа не впадает в отчаяние. Но улыбаться совсем не хотелось. Как и лгать, смотря в чужие серые глаза, пропитанные таким теплом и заботой, что невольно думаешь: имеешь ли ты право держать человека подле себя, обрекая судьбу того на те же тягости, в коих тонешь и ты. Клермон мягко убрала чужую руку от своей, выпрямляясь в свой полный, но невысокий рост. — Я, наверное, пойду отдохну. Аппетит совсем пропал. Когда будет уезжать Лили — позови меня, пожалуйста, Вивиан, хочу с ней попрощаться. — Девушка шагнула вбок, стул звучно скрипнул о поверхность каменного пола, секундно заглушив ливень за окном. — Да, конечно, госпожа, отдыхайте. Я уберусь тут. — Служанка слегка поклонилась, наблюдая, как тонкий силуэт, облаченный в зелень домашних юбок, скрывается за дверью, отстукивая каблуками о полы коридора. — Господь милосердный, даруй же покой нам. — Сорвалось с обветренных губ, затерявшись шепотом средь ударов капель о стекло. ... Стрелка часов методично отбивала секунды, звуча фоном на заднем плане. Казалось, присмотрись к циферблату, отсчитывая секунды, перерастающие в мучительные минуты, — и время утратит всякий смысл. Тебе откроется страшное таинство того, сколь все скоротечно. Лишено всякого смысла, который так упорно ищут уже какое тысячелетие философы и умы мира этого. Благо, думы Адель были далеки от концентрации на маятнике счета. После завтрака, по итогу которого в желудке так и осталось пусто, она направилась в сторону кабинетов своего почившего супруга. Не от великой скорби и тоски ноги привели ее сюда, а скорей практичный расчет и надежда. Тонкие пальцы перебирали стопки пыльных книг, документов, ища что-то пригодное, чтобы то продать. Девушка не хотела прибегать к подобным действам, то казалось неправильным. Будто она была вором, позарившимся на чужое. Но между выбором сохранения памяти и достояния графского дома или голодной смерти выбор становился до того очевидным, что невольно всякие неудобства и моральные принципы отходили на второй план. После смерти Адама жена его старалась избегать касаний тех вещей, что он оставил после себя. Все осталось на местах своих. Пальто так и висело в прихожей, в гостиной комнате стояли пустые бокалы, кои граф запрещал убирать в дальний шкаф, а стопки многочисленных бумаг, хаотично разбросанных по его кабинету, приросли к поверхности, не желая покидать своего места. Казалось, что глава дома просто отлучился. В очередной раз заснул в кабаке или снова обивает каждый порог публичных домов. Но он вернется, как и всегда возвращался, обдавая прихожую перегаром и вскриками о своей невезучести. И все же сапоги его более не перешагнут двери, но вещи все еще ждали своего хозяина, покрываясь пылью, а ныне их покой тревожил, мысленно проклиная себя за то, что нужда и отчаянье толкают на такие действа. Романы, научные произведения, сборники исторических сводок — корешки книг, закинутых в ящики стола, скользили пред глазами. Их вполне можно было продать, но только вот за совсем малые деньги, да и вложенных усилий будет больше, чем результата. И все же зелень глаз упорно вчитывалась в названия, ища что-то более ценное. Вторая полка оказалась забита бумагами по содержанию земель еще за прошлые года, парой перьев и кубиками воска для печати, а еще странной медной фигуркой в форме треугольника с зазубренными квадратами по обе стороны. В третьей также не нашлось ничего примечательного. Грудь, лишенная утяжки корсета, шумно выдохнула, уставше пройдясь пальцами по дубовой столешнице. И чем она занимается? Все ценное, очевидно, Адам уже давно продал. Пальцы легли меж прядей каштановых волос, зачесывая те в жесте усталости. Глупо надеяться, что среди всей этой макулатуры найдется что-то ценное. Зрачки метнулись обратно к открытой полке с наваленными друг на друга книгами. Все же стоит их продать, чтобы хоть что-то получить. Отведя глаза чуть в сторону, те округлились, в смуте смотря на странное углубление около ящика на ножке. Это было похоже на декор письменного стола, имевшего толстые стенки ножек и оббитого по обе стороны медными узорами укреплений. Только вот одной части в нем не хватало, вместо сего имея впалую форму треугольника. Брови нахмурились к переносице, опускаясь на колени и поджимая юбку под себя, чтобы найти ту странную фигурку, ранее оставленную без должного внимания. Перевернув содержимое второго ящика, в ладони наконец покоилась та странная фигура, идеально подходящая по форме к этому "декору". Девушка с сомнением прокрутила холодную фигурку в руке. Та ощутимо тяжело покоилась на ладони, мутно отражая извращенную реальность потолка на своей поверхности. Похожа на то углубление в столе. Может, часть орнамента отвалилась, а Адаму было лень обратно ее вставлять? Секунда раздумий — и пустота выемки заполнилась идеально подходящей фигурой. Щелк! Какой-то механизм внутри оживился, выдвигая скрытую полку в ножке стола. В ней, на удивление, была еще одна книга. Только странная. На корешке не было названия, а цвет обложки был ярко-красным, даже слишком ярким по сравнению с остальными книгами в кабинете. Зелень очей, захваченная любопытством, рассматривала этот странный экземпляр рукописи, взяв тот в руки. Тяжёлый. Ни автора, ни названия не указали. Единственным, что было на этой книге, — черный круг, внутри которого нарисованы незнакомые символы, ранее не виданные. Потаённые отсеки в столах не были чем-то удивительным. Многие знатные господа заказывали себе подобные вещи, чтобы сберечь важные бумаги или редкие сокровища, аль то, что другим видеть не предназначено было. Но найти такое у покойного мужа было странно. Неужели он вел тайный дневник, не желая, чтобы тот кто-то нашел? Движимая интересом, девушка, что застыла на коленях, упертых в мягкую поверхность ковролина, открыла книгу и... Что это? Странные символы, незнакомый язык. Буквы, которые были похожи скорее на каракули ребенка, только обучаемого грамоте, наполняли пожелтевшие страницы. Они переплетались друг с другом, будто тексты писались в истеричном хаотизме. В нем не было порядка, буквы прыгали то вверх, то вниз, накладывались друг на друга, расползались. Единственное, что аккуратно было вычерчено на листах: круги с какими-то знаками. И так повторялось на каждой из страниц. Хаос букв и нарисованный рядом упорядоченный знак. Нутро полнилось недоумением. Зачем Адаму была нужна такая книга? Зрачок жадно впитывал рисунки, каракули текста, пролистывая страницы и ища хоть одну букву на родном языке, чтобы за ту можно было зацепиться. Чернила въедались в кожу, проникали под прослойку плоти, смешиваясь с быстро бьющей по венам крови. Тонкие пальцы будто приросли к рукописи, покуда все внимание женских очей было приковано к трактату на незнакомом языке. Книга будто была голодна, будто бы острые страницы становились бритвами зубов, так и желавших проткнуть плоть. Наверное, просто показалось? Страницы сменялись одна за другой, но ничего интересного на них не было. Пока не попалась одна особенная. Особенная, потому что меж плотных страниц был вложен листок из иной бумаги, измученной временем, на родном наречии. Клермон гулко сглотнула застрявший в горле ком, читая текст. «Dantalian. И речено было о Семьдесят Первом, нареченном Данталианом. Не ищи лица его, ибо не одно дано ему, но множество, и каждое говорит голосом иным. Ибо когда взираешь на него — не ведаешь, кто пред тобою стоит: старец ли, дитя ли, царь ли, нищий ли, возлюбленный ли твой или враг твой давний. Ибо лик его течет, подобно воде, не пребывая в образе едином. И носит он книгу, коей листы не ведают конца. Не рукою смертного написана она, но сердцами живущих. В ней запечатлено все сокрытое: клятвы, что не были произнесены; слезы, коих никто не видел; желания, кои отвергнуты были самим человеком. И сказано: не существует мысли, сокрытой от него». По позвоночнику, укрытому легкой тканью платья, пробежался холод. Будто кто-то открыл окно, впуская ветер и холодные капли дождя внутрь кабинетов, но створки были закрыты. А за пределами стен поместья до сих пор разрастался дождь, буйно бьющий о тонкую прослойку мутного стекла. Адель продолжала сидеть на коленях, текст перед глазами давил на внутреннюю часть мозга. Это было похоже на библейские тексты, но славился в них не Господь, а нечто, что звалось Данталианом. В дланях женских было что-то инородное, не от мира сего. Знамение тьмы, запретные тексты, что не должны были покидать те стороны пограничья, в коих были написаны. Неужели на самом деле ее муж все это время славил иных богов, отступив от истинного пути?... Стоило немедленно захлопнуть книгу. А потом поехать в храм, рассказать о находке, отдать запретные рукописи и провести ночь у алтаря Божьего, моля прощения за грешную душу мужа своего и себя саму, что смела прославлять Бога иного, пусть чужим языком. Быть может, Адель бы так и сделала. Сделала бы, если б милостив Бог хоть раз ответил на ее отчаянные молитвы, даруя покой. Сделала бы, коли безгрешна душа ее — не терзалась от мук душевных, стоя у пропасти и вознося руки к небу, вопрошая, за что доля ее так убога. В конце концов она бы точно так поступила... если только не вторая часть текста, молвящая о том, что демона можно призвать. Призвать и просить о помощи в обмен на подношение собственной крови. Людям свойственно уповать на нечто за пределами разума их, что-то такое, что возвышается над душами смертных, давая гарантию того, что все это — не бессмысленно. Что муки судьбоносной жизни, кои невозможно изменить, есть испытания пред душами, дабы по прошествию даровать покой на небесах. Но что, если после забвения земли нету никаких райских врат? А если есть, то отчего Бог столь жесток в решениях своих, одним даруя жизнь смертную в благах, а иным — в крахе? Если в конце концов каждый святой праведник проживет свой миг и отправится во милость небосводов райских — то отчего одному должно обивать молебни, умоляя о крохе милости Божьей, а второму должно было явиться на свет сей уже в покое, проживаемо жизнь в благах? Разве это справедливо? Половины книги звучно схлопнулись, разрезав тишину комнат. Руки все еще пробивала мелкая дрожь, нутро отчаянно билось о клетку кожаной оболочки. Приложив усилия, девушка поднялась на ватных ногах, медленным шагом покидая кабинет почившего графа. Внутри углубления, покоившего ранее в нутре своем запретное знание с сигилами, было пусто. А по коридору слышались цоканья каблуков, удаляющихся в глубину мрачного поместья. К спине неприятно липло чувство, будто что-то наблюдает. Наблюдает из тьмы углов, комнат, жадно следя за раскачиванием юбки от шагов.