Последний колдун

Пересуды да были сказывают. Торговцы на рынках, в дымину пьяные мужики в тавернах — все вещают о начале Священной войны. Одни говорят, что первым поднял полки Горный народ, другие порекают в этом Северных людей. Ясно одно: никто не хочет порицать в этом своих братьев. Но поговаривают, что войну на людей накликал весь ведьмовской род, мстя тем самым за убитых по немилости Союза Четырех Племен. В эти молвы люди тоже не смеют верить, ведь всяк ведает, что ведьм извели задолго до начала войны и никто по сей день их не видывал. А те, кто повстречался с ними, вряд ли смогут кому-нибудь об этом поведать. Вечер хотелось назвать ладным: первый, за эту лунницу, когда не дул морозный ветер и не сек дождь. Белый день подходил к концу и вскоре жаркое солнце должно было обжечь своими лучами верхушки темного леса, а позже и точно скрыться за ними, оставляя небосвод под властью белесого месяца. Но пока вечерний закат лишь немного окрашивал небо и землю в огненно-рыжий цвет. В лесу же то было едва заметно: плотно прижатые пушистые ели не пропускали слабые лучи, погружая все в полумрак. Высь уже опустела, а на ветках, того и гляди, появятся совы да филины. Тихий ветерок шевелил ветки деревьев, пробираясь под воротник холщовой рубахи и деря морозец по хребту. — Бран теперь точно с меня шкуру спустит, — пробормотал светловолосый мальчик, подсунув нос кожаного сапога под сухую еловую ветку, с висящей на ней крохотной шишкой, отпихнул ее в сторону. Он помнил, как повезло ему выторговать эти сапоги на весенней мене. Мальчишка думал, что найти старшего брата будет легче легкого, да только, видать, просчитался. Он бродил уже почти полвечера, но не нашел ни брата с его свитой, ни даже лесной тропы, чтобы воротиться в городище. А ему нельзя пропадать надолго. Няньки — верные собаки Брана тотчас донесут ему о пропаже младшего брата. Поэтому ему лишь два пути: сыскать вождя с охраной и все же поехать с ними к Горным людям, потому как у того не останется выбора, разве что взять младшего с собой, либо воротиться до ночи к дому, пока эти злобные бабы всех на уши не поставили, трубя на каждой дороге о пропаже мальчика. Как можно так держать всех в узде, чтобы и за родным братом слать доглядчиков? Он уже не в малых годах, да и не девка, которую сначала опекают няньки, а потом муж. Немало времени он еще блуждал по лесу, то на полдень заворачивая, то на полночь. Щеку, что белее бересты румянили несколько царапин от острых веток, которые, как выяснилось, куда тяжелей раздвигать, чем это с виду показалось, а ладони перепачкала противная смола да липла паутина. Спустя десяток шагов мальчишка всерьез задумался: искать не брата, а тропу к дому. В памяти проскользнули давние рассказы Брана, которыми он страшил младшего брата о жителях леса, что могут явиться из ниоткуда и напасть на заплутавшего странника. Как же их звали? Верно! Как можно забыть? Их звали Тамнами! Что же за неладное имя! Тамны… Он круто обернулся, услышав еле уловимый шорох, и бегло огляделся по сторонам. Однако же странно это — только помянуть о страшном и сразу чудиться начинает. Крайний раз взглянул по обе стороны от себя, — на всяк случай, — и отошедши немного, вглядываясь в тени леса, еще недавно казавшиеся не столь страшными. — Есть тут кто? — голос эхом откликнулся ему: сперва крича во все горло, а потом все тише да дальше, разнося голос по округе. Навострив ухо, он уверился, что никого рядом нет, но нутро оборвалось, стоило пролететь филину над головой, увидевши свою добычу. И он сорвался с места. Побежал, не разбирая пути. Ведь, если нестись, не сворачивая, точно удастся выйти из леса, верно? Не пробежав и сотни шагов, мальчишка камнем скатился по широкому яругу, попутавшись в собственных ногах. Лицом да спиной он задел, должно быть, всякий камень и ветку. Рукой он хотел ухватиться за камень, но онемела за миг до прихода боли — тягучей, эхом отдающейся в плечо да пальцы. И вот, перевалившись на спину с тихим всхлипом, парниша боле не пытался пошевелиться. Он вспомянул, как его побили соседские мальчишки минувшей зимой, когда они крепко повздорили, да он уже и не вспомнит о чем. На нем живого места не было, потому как пинали тогда целых три пары ног — один на один он бы точно выдюжил! Но и тогда он чувствовался весьма лучше, чем сейчас. Ему не хотелось шевелиться, даже вздох был столь тягучим, что непрошеные слезы скатились по щекам тонкими капельками. Слава лесному Хранителю, его не видят все те мальчишки, они бы точно подняли на смех само то, что он прослезился, пусть и от боли. Когда же захотелось приоткрыть рот, чтобы хоть выругаться от обиды и досады, он смекнул, что успел проглотить немало мокрых листьев. Не было никакой охоты шевелиться или же дышать. Только лежать, ожидая всякого грибника, что случайно нашел бы его да помог добраться до дома. — Хэй, малец! — легкое прикосновение к волосам вынудило его дернуться и открыть глаза. Пред ним склонилась тёмная фигура, а голос он услышал столь тихим, что тот почудился ему нелюдским. Завидев шевеление, фигура выпрямилась и выдохнула, а он, поморгав несколько раз, смог разглядеть не лесное чудище, а девицу, что испуганным взглядом глядела на него, — Ты цел? — И голос уже не казался ему пугающим и неестественным — напротив, мягким и взволнованным. Цел ли он? Мальчик не мог ответить точно, ибо боли он не чувствовал, как и собственной руки… Повернув голову к плечу, боли не появилось, но дикий ужас заставил всё тело окоченеть. Рукав, доселе светлой, рубахи стал черно-коричневым, изрядно порванным, а рука согнута так что пальцы странно выворачивались не в ту сторону. Чуть проморгавшись он завидел, что дело не столь в пальцах, сколько в самой руке, на которую привелось ему упасть. Дрожь пробила до самых костей, он не видел шевеления пальцев, которые яростно пытался сжать в кулак. — Я… Моя рука… — рот его скривился, губы задрожали, исказившись гримасой боли и страха. Громкий свист разрезал тишину, а следом — с ржанием и топотом — рядом с ними появился конь, черный, словно сама ночь. Остановившись точно впереди лежащего паренька, он воззрился на него своими круглыми глазами и осторожно обнюхал светлую макушку. Дыхание его было теплым и приятно защекотало волосы, отчего хотелось и смеяться, и поежиться от мелких мурашек. Мальчишка поймал себя на мысли, что он даже забыл про свою руку и ему захотелось потрогать пушистую, с виду, переносицу. Дома он, конечно, видывал лошадей и даже ездил верхом, но Бран всегда отправлял с ним кого-то еще, отчего не было никакой возможности ему пронестись по лесу так быстро, как он видел брата, когда тот седлал свою лошадь. — Уж не так ломит? — девушка потрепала гриву коня, голос ее стал спокойнее, а могло даже почудиться — и веселее. Она достала из сумы у седла грязный тряпичный сверток и расправила, — Не шаволься. Я погляжу, все ли целехонько, а после ко мне дойдем, — договорив, девушка принялась ощупывать его голову, живот, ноги. Боли не чувствовалось, да только от прикосновения к локтю по всей руке пролилась острая боль, будто внутри что-то оборвалось. Из зажмуренных глаз полились одна за другой слезинки, а следом услышался и сдавленный всхлип, — Зараз я тебе руку обвяжу и будем осторожно садиться, лады? — пострадавшую руку пришлось медленно положить на живот, прямо на расстеленную ткань, после чего её плотно обмотали вокруг вывернутого локтя и завязали на шее. Маленькая девичья ладонь придерживала за плечо, пока мальчик пытался подняться на ноги, превозмогая боль во всей руке. При шевелении отчётливо чуялось — спина насквозь промокла, да и волосы, что спадали на лицо, казались неприятно липкими сосульками на лбу. Снова обратив внимание на коня, паренек всё же медленно протянул ладонь к его морде — не удержался от желания потрогать плотную шерсть. На ощупь она оказалась мягкой, словно мох, что растили знахарки дома, дабы сжигать при хворях и заполнять горьким дымом все горницы — бают, это не даёт недугу перекинуться на другого. Правда ли то — он не ведал, но мох ему очень нравился, — Буран, — девушка снова погладила коня по загривку и дёрнула поводья. Красивое имя и весьма подходящее для такого гордого животного. Буран послушно склонился пред хозяйкой и бережно лёг на землю, дозволяя ребенку уместиться в седле. Он был точно выше тех коней, на коих ему дозволяли ездить, однако ничуть это не смущало, даже напротив — паренек с восторгом глядел, как спокойно и неторопливо животное поднимается с земли и ступает следом за девичьей фигурой, что временами поглядывала на них. — Мы идем в город? — Нет, — девушка более не отвлекалась от дороги, петляя меж деревьев. Больше говорить не хотелось, хоть в голове и возникали вопросы один за другим: «А сколько еще идти?», «Ты живешь в лесу?», «А как тебя звать?» — последний вопрос мальчик решил приберечь на потом, когда будет стоять на своих ногах и, возможно, в тепле. Холодный ночной ветер уже начал забираться под одежду, заставляя кожу покрыться погаными мурашками, а от жаркого дневного солнца не осталось и следа — зато на чёрном небе виднелась россыпь ярких звёзд, что небесный стрелец раскидал по небосводу. Когда-то давно он любил разглядывать эти светящиеся точки, но потом интерес остыл, и больше не хотелось каждую ночь высматривать то самую яркую из них, то самую большую. А сейчас небо казалось ему вовсе незнакомым, будто никогда он его и не видывал, оттого и интерес заново пробудился в детском сердце. Конечно, лучше бы сосны не мешали своими верхушками, но жаловаться он не привык. Чуть впереди показался тусклый свет — как от огонька. Деревья становились всё реже, а через несколько шагов, за последними кустами, открылась большая поляна и домик — маленький, деревянный, с догорающей свечой в оконце. Домик глядел тёмным и старым, а из обветшалого дымника тянулась тонкая ниточка дыма, свидетельствуя о тепле, что ожидало их внутри. Они вышли прямо напротив дома, и можно было заметить чуть поодаль маленький низкий сарайчик — скорее всего, баньку. А ещё — множество кустиков разного размера и иных посадок. Мальчик проморгался и во все глаза уставился на один из кустов. Рядом с ним стоял ещё один конь — на порядок крупнее Бурана, таких он ещё не встречал. Тот неторопливо пощипывал листья и изредка потряхивал хвостом. Но стоило путникам подойти ближе, как жеребец с громким фырканьем понёсся прямо на них. Это так взволновало Бурана, что он едва не скинул седока наземь, встав на дыбы. — Тихо! — закричала девушка на коней, приводя животину в чувство. От помощи спуститься паренек отказался — взыграла гордость: пущай он и покалечился, но мужчиной остался. Облизнув пересохшие губы, он зажмурился и, перекинув ногу, спрыгнул с Бурана. Боль от потревоженной руки заколола шею, опосля спустившись и в ноги, хотелось поморщиться, но мальчик не желал казаться изнеженным пред своей спасительницей. Выпрямившись после приземления, он обернулся на нее и подивился — девушка была не намного старше, хотя ростом оказалась гораздо выше его самого. Отпустив поводья, она махнула рукой и повела гостя к избе. Внутри оказалось просторно и уютно, пахло деревом, сушёными травами и топлёным молоком. Вдоль стен тянулись широкие лавки, укрытые ткаными половиками с красными и зелёными узорами. В каждом углу жглись сальные свечи в деревянных подсвечниках — их мягкий живой свет струился по бревенчатым стенам, оставляя неровные тени по углам. В переднем углу, на полке под расшитым рушником, теснились глиняные и деревянные фигурки — обереги, а рядом с ними — малый каганец. Под потолком висели связки трав: мята, зверобой, что-то ещё, пахнущее терпко и сладко. На столе под окном лежали завёрнутые в платки свежие сборы, рядом стояла тяжёлая ступа с пестом, а на печи, что занимала добрую треть избы, тихонько посапывал рыжий кот. Сама печь была выложена глиной затейливым узором и дышала жаром, словно солнце. По телу мальчика пробежала дрожь — только сейчас, в этом тепле, среди запахов сухих трав и старого дерева, он осознал, как же холодно было снаружи. Тишину разрезало тихое урчание живота, напоминая, что с самого утра во рту у паренька только соломинка и была, которую тот от скуки сорвал, прогуливаясь по полю. Дверь с громким звуком захлопнулась, и хозяюшка засуетилась по горнице, то и дело что-то двигая и разыскивая. Наконец, она достала с печи тряпичный свёрток и бросила его на стол, потом же затолкала ребенка вглубь дома и усадила на скамью — прямо к этому узелку. Он не удержался — здоровой рукой пощупал сверток, обнаружив под ней нечто твёрдое, будто камень. Что это такое? Зачем? Надежда, что скоро он получит ответы, успокоила его. Но ноющая рука всё же не давала вдоволь насладиться приятным жаром и сладким ароматом трав. Взгляд снова упал на девицу, которая с серьёзным выражением лица вышла из-за печи и подошла к столу, затем бережно развернула ткань, под коей оказался бесформенный кусок голубоватой глины. — Что это? — подал голос он, пристально разглядывая пред собой твёрдый обломок, будто тот сейчас из камня лужицей по столу растечётся. И впрямь, почти как он себе представлял: только девушка взяла кусок в руки, твёрдая масса стала податливой и мягкой, дозволяя мять из себя любые фигуры. — Как это.? — Давай-ка мне руку свою, — приказала девица, разминая глину. Немного помедлив, паренек всё же протянул ноющую руку, всё так же пристально глядя на ладони напротив, — В моём детстве, — начала она, — бабка так баяла, когда у меня что-то немогло. Вот, поглянь-ка. Аккуратно вздёрнув рукав до самого плеча, девица пальцами провела по опухшему локтю и положила холодный и дивно мокрый ком на руку мальчика. Тот тихо заскулил и надул щёки, чтобы не вскрикнуть от острой боли: сперва показалось, будто к локтю приложили то ли студёное как лёд, то ли горячее как свежие угли, но вскоре боль поутихла, и приятное тепло растеклось по руке вплоть до кончиков пальцев. От удивления он широко распахнул глаза, но увидел под девичьими пальцами лишь тот же сухой кусок, каким он был до её прикосновений. Широкие трещины прошлись по его поверхности, а затем появился холод. Не снаружи — внутри, он пробирал до самых костей и словно вытягивал всю боль, что он чувствовал всё это время. Боль утихла резко, но рука, словно тряпичная, обмякла, вовсе не слушаясь. — Ведьма… — с неверием в голосе пробормотал он, пристально вглядываясь в насупленное лицо. Она сидела с крепко зажмуренными глазами и шептала себе под нос какие-то слова. Могло почудиться, будто ей самой стало больно, и мальчику захотелось отпрянуть — слишком тревожным казалось ему всё здесь, но женская рука вцепилась ему в локоть мёртвой хваткой и не позволила сдвинуться с места. — Сиди, — тихо молвила она. — А то рука пуще заболит, — Пришлось замереть, а в горле образовался колтун. Конечно, ему рассказывали о них — ведьмах. Кто-то называл их лесными отродьями и баял, что в своё время их перебили, словно скот. Сказывают, одна такая колдунья могла уложить в могилу десяток богатырей, даже оружия не обнажив — они были опасны и безжалостны к тем, кто посмел потревожить их покой. Но другие — в основном старухи, что повидали уже многое на своём веку, подмечали: они были такими же людьми, как и все. Но в одном все согласны — любая колдунья, будь то старая баба иль несмышлёное дитя, опасна, — Всё, — наконец, она открыла глаза и отпустила руку. Боли, на удивление, совсем не было. — До завтрашнего обеда не сымай, а то хворь вернётся, и даже я не смогу тебе помочь, — всё ещё удивлённый таким чудом, мальчишка смог лишь открыть рот, чтобы поблагодарить свою спасительницу, но язык будто онемел, и тотчас закивал что было мочи, невнятно бормоча: — С-спасибо… Спасибо, спасибо… — залепетал он, но девушка лишь рассмеялась в ответ, заполняя всю горницу звонким, словно колокольчики, смехом. — Глядишь — словно ведьм вовеки не видывал! — она взмахнула руками и слегка приложила их о столешницу, медленно поднимаясь и уходя к печи. — Меня Тирой величают, малец. Не боись, хотела бы убить — авось взглянула бы да пошла дальше, — словно мысли читав, она вынула из печи большой глиняный горшок. Над ним струились полупрозрачные нити пара, а запах быстро достиг носа, смешиваясь с ароматами трав на столе. Живот сильно свело, снова напоминая о гладе, и мальчик сглотнул подступившую слюну. Две деревянные, глубокие миски со стуком оказались на столе. Одну хозяйка придвинула к себе, вторую — напротив, а между ними поставила горшок с кашей, от коего веяло сытным запахом. Каша была тёмной, густой, словно смола. Когда Тира разливала её в тарелку, наверх всплывали большие куски грибов, а тёмный жареный лук окрашивал варево в золотисто-коричневый цвет. Мальчику это припомнило кашу дома, да только грибов в ней было всяк меньше чем здесь. Зачерпнув ложкой кашу, паренек бережно взял её в рот, пробуя на вкус, и то ли голод был тому виной, но ему почудилось, что вкуснее он ничего не ел. За несколько минут тарелка опустела, и только потом взгляд его упал на большой краюху чёрного хлеба, что лежал на плотной ткани рядом с горшком. Уловив его поведение, Тира придвинула хлеб к себе и отломила большой ломоть, протягивая ему. — Как тебя-то величать? Что ты делал в лесу столь поздно? — спокойно полюбопытствовала девушка, продолжая есть. Она изредка поглядывала на него и терпеливо ждала ответов на свои вопросы. — Я, — чуть помедлил паренек. Несмотря на то, что Тира залечила его руку и накормила, привела в дом, он всё ещё остерегался называть ей своё имя. Его самая старая нянька — баба Нита, так её все величали, — рассказывала, как однажды в её молодости довелось ей увидеть ведьму: скрюченную старуху с кривыми, иссохшими от времени руками, худым и серым, словно глина, лицом. Волосы её были длинными и спутанными, почти седыми. Именно этим образом старушка и пугала всех детей в округе, непременно повторяя, что ведьме ни в коем случае нельзя называть имя — ведь тогда можно потерять себя, — Я искал брата. Он днём ушёл на охоту, но меня не взял. Вот и надумал догнать его. Конечно, Тира не походила на ту старуху из рассказов няньки — скорее даже на благородную девицу: чёрные, словно смоль, длинные волосы, слегка округлое лицо и яркие, хоть и тонкие, губы. По рукам нельзя было и подумать, что в этом доме и — пусть и небольшом — хозяйстве всё держится на ней: те девицы, коих он знал дома, уже с детства помогали вести родительские дела и не имели столь мягких рук, какими обладала Тира. Но ему всё одно было неспокойно. — Ведомо мне стало, — улыбнулась Тира, скользнула взглядом по мальчику и тихо цокнула, после чего принялась убирать посуду со стола. Она быстро сложила обе миски с ложками за печь, по тихому плеску можно догадаться — там стоял таз с водой, а горшок с кашей она вернула обратно на печь, прикрывая всё тряпицами, чтобы кот не позарился ночью. — Страшно тебе… Ништо, неволить не стану. — Слушай, а спросить можно, а? Ну, чуток. — Само собой. Не тушуйся, — она снова села за стол и протянула ему деревянную кружку с тёплым молоком. — А откуда у тебя… Ну кот этот? — детский взгляд загорелся любопытством, стоило ему впервые взглянуть на этот рыжий клубок. Ему лишь однажды довелось видеть такую прелесть, когда к брату приезжали Долийские купцы и среди всех товаров, что были с ними, мальчуган, будучи ещё совсем маленьким, углядел одного пятнистого котёнка, свернувшегося клубком за пазухой одного старика. Здесь таких не бывает — слишком холодно зимой и дождливо летом. — Ай! Да я уж и не упомню, — Тира тихо цокнула языком, привлекая внимание животины, после чего похлопала рукой по подолу зелёной юбки. — Я ещё дитём была, когда отец принёс этого дармоеда, — словно услышав последние слова, котяра громко мяукнул и, потянувшись, спрыгнул с насиженного места. Протёрся сперва о подол хозяйки, а потом подошёл к пареньку и бережно обнюхал его, затем запрыгнул на колени и, громко мурлыча, снова лёг, — Беспутевая тварь. Мышей не ловит, только дрыхнет да харчи подъедает! — Красивый, — заворожённо шептал мальчик, осторожно поглаживая кота. — А это правда… Ну, что сказывают о ведьмах? — враньем было бы сказать, что он не думал спросить то, что крутилось в голове, как только Тира сняла жгучую боль в руке. — Ну… Будто вы… Ну, безжалостные чудища. И едите печень человечью! — Ясно мне, — спокойно говорила она, неторопливо отпив молока. — В деревнях до сих пор о том сказывают, чтобы чадушки слушались. Ты едал когда сырое мясо? — мальчишка резво замотал головой. Некогда ему на спор предлагали съесть кусок сырой свинины, да только перед тем, как попытаться, его от отвращения вывернуло на собственные сапоги — больше он и думать о том не смел, — И я нет. А печень человечья, бают, коли её не засолить да не прокоптить над можжевельником — сладкая. Даже чересчур. Меня от неё тошнит, — Тира нарочно скривилась, но после улыбнулась, заприметив, что у паренька кровь от лица отхлынула, а после тяжко вздохнула. — Ты вопросил — я ответила. А там сам смякай, где правда, а где враньё. Я вот руку тебе спасла, печной ладонью клянусь, — не ведаю, что сталось бы с ней завтра, не встреть ты меня! Все те, кто колдовством силён заниматься — разные, — чуть потише и спокойнее добавила она, когда мальчик малость расслабился. — Вот что не даёт твоему соседу завтра же зарубить тебя топором, скажем… За то, что ты яблоки у него уволок? — Я не зарюсь на яблоки… — обиженно буркнул мальчик, но призадумался над её словами. — Его ведь камнями забьют за такое. Вот и страшится. — Однако сыщутся и такие, коих расплата не страшит. Иначе бы порубы в городах опустели, а палачи хлеба лишились. Вот и мы такие же. Есть одна в Мшане — то город на равнинах — она голубей сырых на спор жрёт. А ещё одна в Седом Камне коров пугает, дабы молоко кисло. Но про печень — басни для простаков. В них верят лишь те, кому слово лихое молвишь, а он тебя в падеже своего скота обвинит. Я людей не ем. Свинину люблю. С хреном, — паренек чуть захихикал, а после широко зевнул, да так, что скулы хрустнули. От выпитого молока глаза слипались, да и ночь уж давно накрыла всё небо — за окном черно и тихо, ничего не разобрать. Здоровой рукой он потёр левый глаз и чуть встряхнулся, — Побудь до свету, — Тира отставила кружку и тоже поглядела в оконце. — Нынче и мне в лес воротаться страшно будет. Тропинки знаю, да темно — хоть глаз коли, а завтра легко на дорогу выйдешь. — С этими словами девушка указала кивком на печь. — Ляжешь туда, а я в мыленке себе постелю, мне не привыкать. — Несподобно как-то… Ты меня и вылечила, и накормила. А так выходит — хозяйку из дому гоню… — выдавил мальчик, заметно поникнув. Ему было приятно, что Тира не стала выгонять его на ночь глядя, но занимать её место совсем не хотелось. — Ничего несподобного, — ласково, но твёрдо отрезала хозяйка, поднимаясь с лавки. Она подошла к печи и дёрнула на себя тряпицу, закрывавшую настил из одеял почти под потолком. — Утром и руку твою проверим, а пока забирайся давай. Он подошёл ближе к печи и оглядел её: вся белая, с узорами и всё ещё пышет жаром. Внизу стоит узкая скамеечка, тонкая и протёртая — чудится, будто встанешь на неё, и она с мерзким скрипом развалится, но делать было нечего — мальчишке не хотелось показаться Тире этаким трусом, что даже на печь устрашится взобраться. Дотянувшись пальцами до края лежанки, он ступил на скамейку, и та тихо застонала под грузом тела, но не развалилась. Затем, с силой опершись на здоровую руку, с громким вздохом рухнул животом прямо на жёсткие лежанки. — Не бойсь, глина то не простая. Доколе час не настанет — целехонька будет. — Спасибо ещё раз, — выдохнул мальчик, перевернувшись на спину и подняв голову к девушке. — Я не забуду твоей помощи. Век помнить буду. — Немного помедлив, он продолжил глядеть на Тиру. Она по-доброму ему улыбнулась и зашагала к двери на улицу, унося за собой последнюю недогоревшую ещё свечу. — Меня… Меня Энок зовут! — выкрикнул он имя в последний миг, когда дверь за хозяюшкой уже медленно затворялась, и резко спрятался за тряпки, чтобы его спасительница не увидала вдруг раскрасневшиеся уши и щёки. — Слышу тебя, Энок, — шёпотом выдохнула Тира. — Никто не придёт. Доброй ночи.