На Ивана Купала 🌿

Ночь на Ивана Купала встречала юного писателя холодными объятьями с ароматами подгнивающей земли — и плоти. Запахом гари, что забивался в ноздри, разнося по телу лёгкий жар, и девичьим пением, раздающимся где-то вдалеке — праздник такой, что даже опасность быть убитыми не смогла остановить ни одну из жительниц Диканьки. И если при всплывающем образе русоволосой княжны, оставшейся дома, Гоголь облегчённо выдыхал, то, вспоминая черноволосую хитрую мавку, он испытывал смутное... беспокойство. Как за сестру родную, которую никогда не имел, вероятно... Или же не как за сестру?.. Сложности вопросов, бьющихся в черепной коробке уже не первый день, вызывали желание повеситься или хотя бы заплакать, однако мужчина подавил в себе неподобающее поведение и неровной поступью двинулся куда глаза глядят. Вечерами всё ещё становилось холодно, отчего Николай Васильевич ловил себя на том, что постоянно кутается в родную шинель. Однако летняя прохлада не явилась поводом для местных девушек остаться дома и переждать страшное время: через четверть часа ходьбы писатель случайно вышел к полю, у самого края которого образовался хоровод из молодых девиц. В одних льняных белых рубахах и в венках они, весело щебеча, перепрыгивали через огромный костёр, языки пламени которого взвивались далеко к небу, чёрному, холодному, целиком скрытому за мрачными тучами. Лишь тепло сыпящихся с кончиков лепестков огня искр разбавляло эту темень, вселяя надежду. Надежду на счастливый финал этого дела, в котором уже числилось слишком много смертей. Задрав голову вверх, Гоголь невольно залюбовался: искры кружились хороводом, вторя веселью девушек. Красоты этих мест поражали воображение всякого человека. Если бы не ужасающие события, происходящие в селе и поблизости, если бы не жуть, которой веяло за милю от леса, мрачно притаившегося словно бы в ожидании жертв, здесь было бы просто неописуемо. Если бы не озеро, чернее любой ночи, и не глаза, вечно глядящие с лёгким озорством... Отмахнувшись, писатель зашагал прочь от поля, не желая рушить чужое веселье и надеясь на хорошее окончание этого дня. Лишь бы без жертв, Всадник бродит где-то недалеко, он бдит, ищет новую жертву, непонятно только зачем и для чего... Может быть, убивая в праздничные дни, он получает что-то взамен? Или выплачивает долг перед кем-то более страшным и могущественным?.. После столкновения с Вием, который едва не лишил его жизни навсегда, Гоголь стал мыслить более рассудительно, более... спокойно. Яков Петрович наверняка в удивлении бы взмахнул руками, увидев в своём помощнике такие перемены. Даже Бинх перестал смотреть на него, как на пустое место или врага народа, начал прислушиваться к советам и просьбам, несмотря на подозрения, кажется, даже стараться помочь, что не могло не радовать... А уж кузнец и вовсе стал верным другом, чьё доверие хотелось оправдать, а дочь — защитить от мрака, который поселился в самом сердце этих мест. Интересно, если существует всякая нечисть, и он сам частично не человек простой, то сможет ли найти папоротник, исполняющий желания?.. Мысль, озорная и непристойная для человека его дела — не время мечтать, нужно изловить убийцу и положить конец этому кошмару — промелькнула и вскоре испарилась: в чудеса Гоголь, при всей своей натуре человека мечтательного, не верил, и в совпадения — тоже. Поэтому, почувствовав, как что-то жутко знакомое тянет его в сторону кромки леса, за которой должна поблёскивать хитро водная гладь, он остановился. Замер, будто прислушиваясь к самому себе. Всё стихло, полянка с гадающими осталась далеко позади. Давно смолкли птицы, устроившись в гнёздах на ночь, схоронились комары, сморённые усталостью знойного дня... И тогда он почувствовал, будто кто-то положил руки ему на грудь — легко, едва ощутимо — и потянул в сторону озера. Полуразрушенной мельницы. Тьмы, зовущей пока что тихо, но протяжно, зазывая в свои объятья и желая как получить что-то от него, так и отдать. Гоголь метался в сомнениях. Прислушаться к (не) ведомому зову или вернуться в село, где его ждут люди, которых он должен защитить? Вопросы, которые он так ненавидел, вновь атаковали его голову, взволновали сильно, растревожили... Решение оказалось принято, стоило вдалеке и словно в то же время у самого уха прозвучать знакомому девичему смеху. Принесённый холодным ветром, он коснулся уха поцелуем, опалив ледяным дыханием. Мёртвые, Тёмные. Они похожи, один мир, одна кровь, да только души разные. Он пойдёт к ней. «Она может знать ответы, кто же такой Всадник...» — так успокаивал себя отправленный в «ссылку» Гоголь, слушая, как качается листва. Только и всего. Большего ему не нужно. Правда, уверенности в этом писатель теперь уже не чувствовал. Всё вспоминал тот горький поцелуй... Оставленный под покровом жаркой ночи и оставивший лишь море страданий и сомнений.

***

— Суженый мой, ряженый... Приходи, не утоплю же... — напевали, у самого берега сидя, камышами да кустами скрытые. Напевали до щемящей боли в груди знакомо и задумчиво. Гоголь бесшумно выдохнул, расслабляя плечи. Цела. Послышался тихий переливчатый смех, схожий с журчанием ручейка, весело спускающегося с горы к земле. Кто-то пнул воду ногой; брызги полетели в силуэты, частично видимые над гладью проклятого озера. Чёрного, непроглядного, состоящего словно из смолы: коснёшься, и утянет под воду на самое дно без стыда и совести. У Оксаны, вскинувшей голову к луне, выглянувшей месяцем сквозь тучные облака, не было ни того, ни другого. Ни сердца. Другого объяснения, почему она решила покуситься на его собственное, Николай Васильевич, со вздохом начав спуск к берегу, не находил. — О, явился-таки! — фыркнула, подняв тучу брызг, одна из мавок. Что удивительно, ни одну из них Гоголь никак не мог хорошо разглядеть... А вот Оксану видел ясно, как день, даже в непроглядной тьме ночи: чёрные локоны, немного спутавшиеся и прилипшие к бледному, но чуть разрумянившемуся от смеха лицу, глаза — большие, как небо перед грозой, в которых черти пляшут, и губы... Мягкие, цвета сливы, а на вкус как... Почему-то при этой мысли в голове возник образ княжны Данишевской, глядящей с упрёком в будто мёртвых глазах. Вздрогнув всем телом и резко отведя взгляд в сторону возвышающегося над ними крутого берега, Гоголь с испуганным вскриком едва не упал прямо в воду; мавки у берега заливисто захохотали, надрывая животы, пока Оксана не шикнула на них, призывая не осуждать её избранника слишком сильно. Что уж поделать, коли Тёмное в нём проснулось только сейчас? Слаб он ещё, молод совсем, не обучен... — Так зачем же ты пришёл, малохольный? — Оксана резко отвернулась, голос её зазвучал раздражённо, холодно. Обиделась за то, что в прошлую их встречу предпочёл княжну вместо неё? Глубокий вздох, и Гоголь сделал шаг вперёд, к мавке, успевшей каким-то непостижимым для писателя образом стать для него... родной. Ему столько захотелось вдруг сказать ей! О том, как же он благодарен ей за помощь, о том, как тосковал на самом деле не по загадочной княжне, так-то находящейся замужем, а по простой девушке, бегающей по полю в одной рубахе и спасшей его уже не один раз... Не по долгим разговорам о литературе и истории тосковала порой душа, а по искренним, о чувствах и желаниях, мечтах. И образ княжны перед глазами возникал чаще, чем Оксаны, только потому что больно было думать о той, с кем не сможет он никогда быть. Но, как оказалось, последнее было ложью. Он — Тёмный. И с утопленницей быть ему никто не запретит. Однако путь нашему герою внезапно преградили мавки: верные подруги дочери мельника, они, почуяв, что что-то здесь нечисто, мигом оказались перед ним, угрожающе шипя. С мольбой взглянув на Оксану, Гоголь ничего не добился — девушка продолжила сидеть у самой воды, даже не обернувшись. Значит, придётся действовать самому. И начать мужчина решил с вежливой просьбы. — Пустите меня к ней. Пожалуйста. — Разбежааааалссся, человечишшшшка... — зашипела одна из некогда живых, а теперь мёртвых дев. Кожа её обтянула кости, лицо помертвело, посинело, как у утопленницы, а лицо исказила гримаса гнева. Со стороны Оксаны буркнули, поправляя: — Тёмный он! На что мавки — явно старшие, больно хорошо уж знакомая из слушалась — только шикнули, мол, раз уж не хочешь с ним говорить, то дай нам разобраться. В духе Николая было бы развернуться и сбежать, сверкая пятками, особенно после того, как одна из них клацнула клыками у самого его лица. Но время, проведённое в селе, сделало его терпеливее и... смелее. А ещё упёртым, спасибо господину Бинху за учения: только стоя на своём, можно было заставить этого упыря в форме сделать так, как просишь. И немножечко, самую малость, за что благодарить стоило, пожалуй, пробудившиеся тёмные силы — вспыльчивым. Поэтому, резко нависнув над присевшими у земли мавками коршуном, раскрыв подол шинели и скрыв обзор на небо за спиной, он чуть ли не рявкнул, чувствуя, как на миг почернели глаза и исказилось лицо в гримасе гнева: — Дайте мне поговорить с ней! Мавки вздрогнули, отшатываясь, и с ними дёрнулся весь берег: зашумели камыши, пошли разводы по водной чернильной глади. Оксана, всё ещё сидящая у воды и поджимающая к себе ноги, тоже дрогнула, шугаясь, но в её глазах, наконец-то обратившихся к нему, писатель помимо изумления прочитал восторг. Что уж тут поделать — этой мавке подавай сильного и решительного жениха... Других утопит. К собственному удивлению, Гоголь, минувший расступившихся дев, не был против подобных изменений в самом себе. Даже был готов пойти против самого себя, чтобы ей понравилось. А ей явно нравится, когда он рядом с ней не только слаб, но и честен. И когда не подавляет в себе тёмную суть. — Чего ты хочешь? Сам мне отказал... — шмыгнула носом Оксана, когда мужчина оказался совсем рядом, и снова отвернулась. «Обиделась...» — обречённо выдохнул Гоголь, с немого разрешения присаживаясь прямо в грязь рядом. Удивлённая девушка промолчала, но её явно впечатлило, что один из самых чистоплотных людей в России решил забыть о своём страхе испачкать любимую шинель только ради разговора с ней. Она всё ещё помнила, как громко вопил Гоголь, когда она в шутку столкнула его в лужу... Да уж, выпучивший глаза Никола, вопящий на всю округу, как сумасшедший: «Моя шинееееель!!» в её памяти останется навсегда. Фыркнув и заметно повеселев, девушка отвернулась к озеру. На лице её Гоголь успел заметить распустившуюся тонкую ухмылку, а в глазах — маленькие искорки, в которые, похоже, всё-таки влюбился... Только понял свои чувства лишь сейчас. — Так чего хотел-то, а, Никола? — озорно взбаламутила ногой девушка воду, чем явно взывала недовольство у местных обитателей. Её так и тянуло съязвить и спросить: «А как же твоя Данишевская?», но снова ссориться не хотелось, поэтому она замолчала в ожидании ответа. Тяжело выдохнув и пытаясь скрыть дрожь в голосе, Гоголь нервно затеребил пальцы. — Извиниться хотел и спасибо сказать. За всё, что ты для меня сделала, — «За то, что спасала, несмотря на опасность для себя, и за то, что не перестала отвечать, даже когда я ранил твои чувства». — И всё? — пронеслось над озером разочарованное. В глазах, вновь обратившихся к писателю, отразилась горькая обида — не этих слов ждала мавка, надеявшаяся на большее. На чудо. — Нет... — выдохнул Гоголь и опустил взгляд на выцветший узор чужой сорочки, при этом чувствуя неимоверную тяжесть на сердце. Смотреть на по-настоящему сильно расстроенную девушку было сложно и больно. Она... не заслужила такого, как он. Ей бы молодца, как Вакула, только помоложе, да жизнь в достатке, в тёплой избе, а не это вот всё... Мавка, тихо шмыгнув, приподняла брови, когда луч месяца решил осветить её лицо: бледное, выразительное и такое родное... Глаза решительно и зло вперились в него, желая получить ответ. — Так что же ещё? Мне что, из тебя клещами каждое слово вытаскивать? — Обида жгла изнутри, сердце кровью обливалось от чувства предательства и конца. Жаль. Как жаль, что ей отказали, что тот, кого она искренне всем своим существом полюбила, ради которого сама едва не лишилась жизни и пошла против своих, отказывается от неё, любя другую. Жаль. И больно. «Нужно было слушаться сестёр...» — спрятала лицо за прядями волос Оксана, закусывая губу, чтобы не заплакать; боль была невыносимой. Как будто умираешь во второй раз, но не от удушья, а раздирающих сердце когтей. Внезапно щеки коснулась рука. Тёплая, она заботливо утёрла костяшками пальцев покатившиеся из глаз слёзы, погладила успокаивающе по коже. Оксана подняла чуть помутневший взгляд, встречаясь заплаканными глазами с Николой. Тот смотрел серьёзно и обеспокоено, всем своим видом выражая раскаяние. — Прости. Прости меня за то, что обидел. Я... идиот. Ты мне тоже дорога, Оксана, — слова проговаривались шёпотом, но были впитаны ею всем существом; Николай наклонился совсем близко, второй рукой осмелился осторожно приобнять её за вторую щёку. Положив свои ладони на чужие запястья, Оксана отвела их от себя. Мир затих, погрузив их в полную тишину. — Но только как сестра, да?.. Голос прозвучал так надорвано, так звеняще от боли, что Гоголь тут же прижал её к себе, боясь, что навредит ещё больше, но тем самым только всё усугубив. Уткнувшись носом прямо в грудь писателю, девушка не выдержала и горько заплакала, крепко сжав в руках его рубашку. Минуты тянулись долго, будто вечность; шёпотом лились слова успокоения в её макушку, тёплые руки грели замёрзшие плечи, а плач постепенно стихал, как стихала и агония, в которой билось мёртвое сердце. Любовь живого к мёртвому первый ещё сумеет пережить. Но что делать мертвецу, который полюбил живого? Увы, утопиться снова не выйдет. — Я... тебя... ненавижу... — всхлипнула Оксана, чувствуя себя никак: все силы ушли вместе с горьким плачем. Несмотря на слова, отстраняться не хотелось: в объятьях Гоголя было тепло и хорошо. Даже слишком. Прямо как дома, которого она давно не знала... Всё же отпихнув от себя замолкнувшего писателя, она утёрла нос рукавом, больше не глядя на него. Николай с трудом заставил себя не шевелиться, дождаться, пока она немножко придёт в себя: пока глаза вновь не станут ясными, а плечи не расправятся хотя бы совсем чуть-чуть. Сейчас девушка выглядела такой хрупкой, совсем юной и познавшей все горести мира... Не такого она заслужила конца, совсем не такого. И разбитое сердце необходимо было излечить. — Прости меня. Я правда идиот... — Он выждал паузу, дождался злого утвердительного кивка и фырканья, мрачного «конечно, дурак полнейший» и только потом продолжил, заглядывая прямо в красные глаза: — Потому что ещё я хотел сказать, что люблю тебя. Не княжну. Тебя... — выдохнул писатель ей прямо в губы, впервые в жизни не боясь и желая смотреть собеседнику прямо в глаза. Оксана мелко вздрогнула, чувствуя опаляющее дыхание на нежной коже. Такой контраст после холодных объятий озера и кольца горячих рук сбивал с толку, путал и заводил мысли не туда. Горечь исчезла. Не сразу, постепенно, но Оксана с каждым уходящим мгновением, пока смотрела в чужие глаза напротив, явственно ощущала, как собственное тело наполняется силой. Как по нему разливается непривычное, сладкое тепло... Как при жизни. При жизни, которая давно закончилась. Кошмар. Кажется, это не молодой дурак-писатель попал под её чары, а она, глупенькая мавка, под чары Тёмного... Такой была мысль девушки перед тем, как она наконец-то поцеловала его. Удивительно робко, особенно если вспомнить то, как она целовалась в ту ночь, когда его одолел дурман. Но Гоголя это не сильно волновало. Отвечая с неспешностью, слыша со стороны озера недовольное цыканье мавок, он, зарываясь пальцами в копну чернющих волос и притягивая к себе за плечи, мог думать только о том, какая же Оксана на самом деле замечательная. И что лучше неё на свете никого нет и никогда не будет.