Багровое зарево на горизонте

30 мая 19ХХ года. 

      Тень крыльев железной птицы целиком накрыла собой вагон поезда, а в следующее мгновение порыв ветра пригнул молодую траву к земле. Вдалеке тяжело закачались макушки сосен перелеска, словно кланяясь только что проскользнувшему над ними брюху самолёта. Задрожали и пыльные стёкла поезда.       Аль-Хайтам отвернулся. В вагоне было сыро, пахло углём и потом. Облупленные кожаные сиденья скрипели под весом пассажиров. Напротив дремал старик в потёртой временем серой куртке, а в тамбуре тихо переговаривались двое солдат, приставленных охранять местный порядок. Читать в такой атмосфере становилось практически невозможно - он всё равно пытался, в тщетной попытке уловить смысл только что прочитанного им предложения вновь и вновь возвращался к книге, но стук колёс и гул от аэродрома неподалёку мешали сосредоточиться.       Высоко по небу свой ход продолжает солнце. До прибытия на вокзал оставалось около двух часов.

***

      Отзвенел последний звонок. За десять лет обучения школа так и не смогла стать его вторым домом, как когда-то обещал их седой директор. Потому, пока большая часть его сверстников в кипенно-белых рубашках счастливо обсуждала результаты прошедших экзаменов и планы на будущее, он чувствовал себя так, будто его сюда занесло случайно, говоря иначе - не в своей тарелке. И здешнее общество относилось к нему соответствующе, за спиной клича белой вороной.       Аль-Хайтам покрутил в руках медаль. Серебро бликовало на солнце, но не приносило никаких эмоций своему обладателю. Где-то вдалеке ещё гремел гимн, когда он молча свернул в знакомый двор.       Кухня цвета больничной палаты встретила его привычным запахом риса и специй. Мать стояла у плиты и равномерно помешивала - он понял это по привычному запаху - рисовый суп.       - Уже вернулся? - отец высунул голову из-за жёлтой газеты, пестрящей заголовками, - Быстро ты.       - Да, - Аль-Хайтам положил на стол медаль и аттестат. Взгляд зацепился за фиолетовый буклет с печатью Инадзумы, лежащий рядом. Кажется, он уже где-то видел это...       Мать двумя руками обхватила его за плечи, притягивая к себе и целуя в щёку.       - Ты у нас молодец, - Лейла еще немного потрепала сына по голове. - В любой университет примут.       - Не золотая, не примут. - упрямился Аль-Хайтам, растирая тыльной стороной ладони место поцелуя. - Что это? - он указал пальцем на стол.       Она замешкалась с ответом и на её лице на долю секунды отразилась тень сомнения.       - Садись хоть поешь, мать для тебя готовила. - Касим неловко хмыкнул.       Аль-Хайтам взял в руки сложенный в несколько раз буклет и прочитал выделенную курсивом надпись «физкультурно-оздоровительный лагерь». Внутри что-то сдавило грудь. Он непроизвольно поджал губы и обернулся на родителей.       - Путёвка в Камисато. На три смены, - заметив его взгляд, спокойно объяснила мать.       Брошюра самого репрессивного лагеря Инадзумы, ограничивающего свободу неподготовленного обывателя донельзя и оказывающего насильственное давление на всех инакомыслящих. Одно только название этого места способно вызвать гримасу отчаяния на лице любого его сверстника. Даже самого ярого приверженца текущей диктатуры. Исходя из описания, могло показаться, словно бы туда отправляют одних маргиналов и беспризорников, чтобы перевоспитать в удобный власти рабочий инструмент, однако на деле никакого чёткого разделения не было. Лагерь принимал всех желающих, а из-за большого недобора в последние несколько лет стал рассылать уценённые путёвки. Говоря простым языком, это был настоящий концлагерь для всех желающих. И вот теперь его родители тоже купились на этот дешёвый трюк.       - Зачем? Я не просил вас об этом, - негодование росло с каждой секундной, заставляя буквально проговаривать каждое слово сквозь стиснутые зубы.       - Мы долго думали и пришли к решению, что тебе не помешает развеяться перед поступлением...       Такого предательства с их стороны он действительно никак не мог предвидеть.       - Вот только забыли спросить моё мнение. - гнев уже стоял комом в горле.       - Не забывай, что твоя серебряная медаль - «заслуга» четвёрки по физкультуре. Ты едешь в лагерь, - резко осадил его отец. - Не всегда то, что тебе хочется, совпадает с тем, что нужно.       Аль-Хайтам сел на табурет. Отец редко повышал голос и, что ещё реже - повышал голос на него, поэтому сейчас его слова подействовали почти отрезвляюще.       Конечно, дело совсем не в физкультуре. Лейла мягко, но уверенно положила руку на его плечо.       - Ты же не уезжаешь насовсем, мы будем тебя навещать в разрешённые дни. Привезем всё, что попросишь. - Аль-Хайтам неуверенно поднял голову. Заметив это, она улыбнулась и продолжила, - У тебя все получится. А сейчас, поешь, пожалуйста.       Взгляд метнулся к столу, где стояла тарелка с уже прилично остывшим рисовым супом, и ком в горле снова не заставил себя долго ждать.       Он уже в сотый раз обводил кухню взглядом, подавляя тошноту от опостылевшего супа, когда в коридоре зазвонил стационарный телефон. Через минуту мать с трубкой у лица выглянула из комнаты и громко зашептала, закрыв микрофон рукой:       - Это твоя классная. Почему ты ушёл с мероприятия?       Аль-Хайтам продолжал лениво ковыряться ложкой в тарелке, игнорируя вопрос. Лейла говорила тихо, но он всё равно смог уловить знакомые «да, конечно, мы всё понимаем, обязательно поговорим, спасибо...».       Вечером в комнату зашёл отец. В его руках красовалась старая сумка, с которой он по обыкновению ездил по командировкам в столицу. Сейчас она была заполнена рубашками, брюками и прочим барахлом.       - У них там собственная библиотека, так что не спеши выносить с собой половину дома. - он похлопал по сумке. Аль-Хайтам нехотя кивнул и проводил взглядом вышедшего за дверь отца.       Только убедившись, что шаги стихли в глубине квартиры, он бросился к сумке и стал раскладывать вокруг себя аккуратно сложенные матерью вещи и документы. Из ящика стола появился лоскут кожи, а на дно сумки была уложена небольшая стопка мягких книг ровно так, чтобы вес не сильно отличался. Аль-Хайтам воровато огляделся, обдумывая, не влезет ли ещё что-нибудь, но в конце концов накрыл свой тайник аккуратно вырезанным куском материи и вернул всё на свои места.       Перед глазами ясно встала картина не то лагеря, не то военной казармы. Поднятие флага, гимн, толпы марширующих людей, строгие комнаты с жёсткими койками, увенчанные плакатами с пропагандой вечной верности Сёгуну и всё по кругу. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение и задвинул сумку под стол.       Аль-Хайтам упал на кровать, глядя в белёный потолок с мелкими трещинами. За окном играл молодыми листьями ветер, и в свете утопающего за горизонтом солнца они тоже казались фиолетовыми.       Сейчас он как никогда понимал всех сосланных на восток неугодных власти элементов.