Топография её тела

Снег пошёл сразу после того, как поезд, лязгнув сцепкой, оторвался от перрона вокзала Ватерлоо. Эмили провожала взглядом уплывающий назад Лондон: серый, мокрый, декабрьский, и думала о том, что согласилась на эту поездку, наверное, в приступе временного помешательства. Нет, Эстеллу она любила. Любила до скрежета зубов, до желания иногда её придушить, до той самой точки, когда человек становится необходим как воздух. Но вот её мать… Баронесса фон Хеллман. Одно имя звучало как приговор. «Ты справишься. Ты работаешь на Миранду Пристли. Миранда Пристли ест баронесс на завтрак. А ты её правая рука. Значит, ты тоже можешь есть баронесс. Или хотя бы не подавиться», — уговаривала она себя, пока поезд набирал ход. Сначала за окном мелькали редкие, почти нерешительные хлопья, ветер лениво размазывал их по стеклу, превращая в мокрые дорожки, похожие на слёзы. Но к тому моменту, как за окном поплыли укрытые белым поля Оксфордшира, снег валил уже сплошной стеной: густой, плотный, совсем как в тех дешёвых рождественских открытках, которые Эмили в детстве корявым почерком подписывала для скучных родственников в Бирмингеме. Тогда она и представить не могла, что однажды поедет встречать Рождество в поместье, больше похожем на иллюстрацию к готическому роману, чем на уютный загородный дом. Она тогда вообще мечтала о Париже, о карьере, о чём угодно, кроме Бирмингема. Эстелла сидела напротив, закинув ногу на ногу, и лениво скроллила ленту в телефоне. Свет экрана выхватывал из полумрака вагона её острые скулы, те самые, которые Эмили могла бы рисовать по памяти с закрытыми глазами. Поезд дёрнулся на стыке рельсов, и Эстелла поморщилась, не отрываясь от телефона. Двухцветные волосы: платина с чёрным, вечное напоминание о том, что её девушка, Эмили до сих пор странно было так её называть, даже мысленно, наполовину ангел, наполовину дьявол, сегодня были собраны в нарочито небрежный пучок, из которого уже выбилось несколько прядей, и она то и дело заправляла их за ухо резким, нетерпеливым движением. Эмили знала этот жест: так Эстелла делала, когда пыталась сосредоточиться или когда злилась. Она знала все её жесты; за шесть месяцев изучила досконально, как картограф изучает новую местность, и всё равно каждый раз находила что-то новое. «Боже, какая же она красивая. Это просто неприлично. Сидит тут, в своём кашемировом свитере с высоким горлом, как будто сошла со страниц Vogue, и даже не подозревает, что у меня внутри всё сжимается от одного взгляда на неё. И я её девушка. Я. Эмили Чарлтон из Бирмингема. Иногда мне кажется, что я выиграла в лотерею, в которую даже не играла», — мысли текли лениво, под стук колёс, и Эмили поймала себя на том, что улыбается. — Ты нервничаешь, — бросила Эстелла, не поднимая глаз от экрана. Эмили вздрогнула. — С чего ты взяла? — Ты уже пятый раз поправляешь воротник. — Эстелла наконец оторвалась от телефона и посмотрела на неё, прищурившись. — Ты вообще к нему не прикасаешься, когда спокойна. А ещё ты грызёшь большой палец. Мерзкая привычка, кстати. Я тебе сто раз говорила. Эмили одёрнула руку от воротника блузки и тут же поймала себя на том, что действительно поднесла большой палец к губам, ноготь уже был обкусан почти до мяса. Чёртова Эстелла со своей чёртовой наблюдательностью. Она всегда видела больше, чем следовало. Даже когда они только познакомились, на показе McQueen, где Эмили отвечала за рассадку гостей, Эстелла подошла к ней, окинула взглядом и сказала: «У вас галстук съехал на три миллиметра. Поправьте». И это были её первые слова, обращённые к Эмили. Не «здравствуйте», не «приятно познакомиться». «Галстук съехал на три миллиметра». Эмили тогда её чуть не убила. — Я не нервничаю. Я просто… — она запнулась, подбирая слово, и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Страх? Да, наверное, это был страх. — Это моё первое Рождество с твоей матерью. И моё первое Рождество… с тобой. В смысле, как с парой. Официально. Не как-нибудь тайком в съёмной квартире, а вот так, по-настоящему. Когда родители знают. Когда это… всерьёз. «Всерьёз. Боже, я сказала это. Вслух. Я, Эмили Чарлтон, которая клялась себе, что никогда не будет «всерьёз», потому что «всерьёз» — это больно, «всерьёз» — это когда тебя могут бросить, «всерьёз» — это когда ты уязвима. А теперь я еду знакомиться с матерью. С Баронессой. С той самой, которая назвала меня «компетентной». И я надеюсь, что она меня не убьёт», — Эмили сглотнула. — Как с парой, — медленно повторила Эстелла и наконец отложила телефон в сторону. Экран погас. Её голубо-зеленые глаза, глаза, в которых Эмили иногда тонула, иногда видела своё отражение, а иногда просто теряла дар речи, впились в неё с тем самым выражением, которое могло означать что угодно: от «ты меня забавляешь» до «я сейчас поцелую тебя так, что ты забудешь собственное имя». Она подалась вперёд, упёрлась локтями в колени, оказавшись лицом к лицу с Эмили. От Эстеллы пахло её обычными духами, чем-то древесным с резкой, почти агрессивной нотой цитруса, запах, который одновременно царапал горло и обещал тепло. Эмили помнила этот запах с их первого свидания, с их первого поцелуя, с их первой ночи. — Ты боишься мою мать? Брось. Она тебя уже одобрила. — Она сказала: «Вы кажетесь компетентной». Это не одобрение, Эстелла. Это оценка сотрудника. Как в LinkedIn. Я ждала, что она ещё KPI спросит. «Компетентная. Я запомнила это слово на всю жизнь. Я потом три дня ходила и повторяла его про себя. Компетентная. Не «милая», не «симпатичная», не «вы ей нравитесь». Компетентная. Как будто я прошла техосмотр. Интересно, если бы я провалилась, она бы выдала мне бумажку с перечнем недостатков?» — В моей семье это и есть одобрение, — Эстелла усмехнулась, но в её улыбке промелькнуло что-то похожее на нежность, глубоко запрятанную под слои сарказма. — Когда я в шестнадцать привела домой парня, чисто из академического интереса, мне хотелось посмотреть, как мама отреагирует, она сказала: «У него слабый подбородок, он генетически бесперспективен». А тебя она назвала компетентной. Понимаешь разницу? Слабый подбородок против компетентности. Это как сравнивать крысу с леопардом. — То есть я генетически перспективна? — Ты всё, что угодно, перспективна, — Эстелла подалась ещё ближе, так что Эмили почувствовала её дыхание на своих губах, тёплое, с лёгким привкусом мятной жвачки. — И я не дам ей тебя сожрать. Хотя, честно говоря, — она откинулась обратно на сиденье, разрывая напряжение так резко, что у Эмили закружилась голова, — ты сама кого хочешь сожрёшь. Ты работаешь на Миранду Пристли. После этого моя мать — лёгкая разминка. Так, коктейльная вишенка. Маленькая, маринованная, в бренди. — Твоя мать — Баронесса, — напомнила Эмили, чувствуя, как уголки губ ползут вверх против воли. — А твоя начальница — дьявол в Prada. Счёт равный. Ничья. Если бы они встретились, была бы битва титанов. Я бы купила билеты и продавала бы попкорн. Разбогатела бы точно. — Эмили не сдержала смешка, и Эстелла, довольная произведённым эффектом, томно закинула руку на спинку сиденья, как довольный кот, поймавший канарейку. — Кстати, — добавила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего, — я купила нам пижамы. — Что, прости? — Эмили поперхнулась воздухом. — Рождественские пижамы. Для всех. Для тебя, для меня, для мамы. Эмили уставилась на неё. Мозг попытался сгенерировать изображение Баронессы фон Хеллман в рождественской пижаме, издал жалобный сбой, перезагрузился, попытался снова и завис окончательно. Это было всё равно что представить королеву Елизавету в трениках. Или Миранду Пристли в бигуди. Невозможно и абсолютно не укладывалось в голове. «Она купила пижамы. Она купила пижаму для своей матери. Для Баронессы. Которая носит твид на завтрак и шёлк на ужин. Которая, наверное, спит в диадеме. Я даже не знаю, плакать мне или смеяться. Или начинать копать себе могилу. Наверное, всё сразу», — мысли заметались птицами. — Эстелла, — медленно произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — твоя мать меня не примет. Она меня убьёт. И тебя заодно. И наши трупы закопают в саду под каким-нибудь кустом. Это будет очень стильный куст, не спорю, но всё же. Нас не найдут. Дворецкий будет соучастником. Он выроет яму и скажет полиции, что мы уехали на такси. — Не драматизируй. — Эстелла зевнула, прикрыв рот ладонью. — Пижамы очень стильные. Я заказала их в маленьком ателье, которое шьёт для королевской семьи. У мамы будет тёмно-зелёная, шёлк и кашемир, с золотой вышивкой. Инициалы «BvH» на кармане. У тебя — бордовая. У меня — чёрная. Всё в рамках приличий. Мы наденем их вечером, и это будет… семейная традиция. — У вас нет такой традиции. Ты сама говорила, что в вашей семье традиция — это холодный ужин и взаимные упрёки. — Теперь будет, — отрезала Эстелла таким тоном, что Эмили поняла: спорить бесполезно. Это был тот самый тон, которым она говорила «я всё решила», и тогда проще было согласиться, чем пытаться переубедить. Эмили пробовала, один раз, потратила три часа и проиграла всухую. Остаток пути они провели в молчании. Эстелла смотрела в окно на падающий снег и крутила на пальце кольцо: фамильное, с сапфиром, которое она никогда не снимала. Эмили смотрела на Эстеллу: на то, как снег за окном отражается в её глазах, на то, как её пальцы машинально гладят оправу кольца, на то, как она иногда хмурится своим мыслям и тогда между бровей залегает тонкая складка, которую Эмили хотелось разгладить поцелуем. Поезд мерно стучал колёсами, и где-то в глубине души Эмили начинала верить, что это Рождество действительно может пройти хорошо. Ну, или хотя бы без трупов. «Я люблю её. Господи, как же я её люблю. Это страшно. Это так страшно, что иногда хочется бежать. Но я не бегу. Я сижу здесь, в этом поезде, и еду в поместье, где, возможно, меня съедят. И мне всё равно. Лишь бы она была рядом. Лишь бы она продолжала так смотреть в окно и крутить это дурацкое кольцо. Лишь бы она продолжала меня бесить. Лишь бы…» — Эмили не закончила мысль, потому что Эстелла вдруг повернулась и улыбнулась ей, быстро, коротко, одними уголками губ, и этого хватило.

***

Хеллман холл встретил их тишиной и запахом старого дерева, смешанным с чем-то едва уловимым: воском? лавандой? может, даже плесенью, но благородной, столетней плесенью, которая имеет право здесь быть, тем запахом, каким пахнут дома, в которых жили поколения. Поколения фон Хеллманов. Эмили чувствовала их присутствие в каждой половице, в каждом портрете на стенах. Суровые лица в тяжёлых рамах, всё те же светло-голубые глаза, тот же изгиб бровей, фамильное сходство, от которого мороз по коже. Поместье стояло на вершине пологого холма, окружённое акрами ухоженного парка, сейчас утопающего в снегу. Само здание, трёхэтажное, из серого камня, с островерхой крышей и множеством стрельчатых окон, выглядело бы мрачно, почти угрожающе, если бы не свет, горящий почти в каждом окне первого этажа, и гирлянды из еловых веток, обвивающие колонны парадного входа. Ветки были перевязаны бархатными лентами, тёмно-зелёными, в тон фамильному гербу, и Эмили мысленно поставила галочку: у кого-то в этом доме есть вкус. Возможно, у Джона. Джон выглядел как человек с вкусом. Хотя кто знает? Может, это сама Баронесса. — Боже мой, — выдохнула она, когда чёрный Bentley, присланный Баронессой, мягко остановился перед главной лестницей. — Ты здесь выросла? В этом… замке? — К сожалению, да, — Эстелла выбралась из машины, не дожидаясь, пока водитель откроет ей дверь, и потянулась, хрустнув шеей. Снег тут же принялся падать на её волосы, застревая прядях. — Добро пожаловать в мой личный готический кошмар. Сорок семь комнат, тринадцать каминов и одно привидение в восточной башне. — Привидение? — Эмили вылезла следом и тут же поскользнулась на обледенелой ступеньке. Эстелла поймала её за локоть, как будто делала это сотню раз. — Шучу. — Эстелла отпустила её локоть, но не сразу. Её пальцы задержались на рукаве пальто Эмили на секунду дольше, чем требовалось. — Или нет. До сих пор не уверена. В детстве я слышала там шаги. И один раз смех. Эмили бросила на неё взгляд, но Эстелла уже поднималась по ступеням, и её спина в чёрном пальто выражала полную беззаботность. Снег скрипел под её сапогами. «Привидение. Конечно. В этом доме обязательно должно быть привидение. Потому что это не просто дом, это готический роман. С Баронессой, дворецким и фамильными драгоценностями. Интересно, скелеты в шкафах тоже есть? Наверняка. В таком доме не может не быть скелетов. Живых, мёртвых, метафорических, всех видов», — Эмили поднималась по ступеням, стараясь не думать о том, что она сейчас увидит. Тяжёлая дубовая дверь открылась прежде, чем они успели нажать на кнопку звонка. Эмили вздрогнула. На пороге стояла Баронесса фон Хеллман: высокая, прямая, в тёмно-сером платье, которое сидело на ней как броня. Её волосы были уложены в строгий пучок, ни одна прядь не выбивалась, ни одна, это было почти неестественно, как будто она застыла во времени, а взгляд светло-голубых глаз, точь-в-точь как у Эстеллы, но на тридцать лет старше и на тридцать градусов холоднее, оценивал прибывших с той же точностью, с какой ястреб оценивает добычу. Джон, дворецкий, застыл за её плечом, бесстрастный и безмолвный, как мебель. Очень качественная, очень дорогая мебель. «Вот она. Та самая. Женщина, которая сказала «у него слабый подбородок». Женщина, которая назвала меня компетентной. Женщина, которая сейчас смотрит на меня так, будто прикидывает, сколько я стою на чёрном рынке. Держись, Эмили. Ты работаешь на Миранду Пристли. Ты видела вещи и пострашнее. Например, Миранду Пристли до утреннего кофе. Это хуже, чем любая Баронесса», — Эмили расправила плечи и заставила себя улыбнуться. — Вы опоздали на семнадцать минут, — сказала Баронесса вместо приветствия. Голос у неё был низкий, хорошо поставленный, таким голосом зачитывают приговоры. Или объявляют о начале войны. — Поезд задержали из-за снега, мама, — Эстелла поднялась по ступеням и, к удивлению Эмили, коротко поцеловала Баронессу в щёку. Та даже не моргнула. — С Рождеством. — С Рождеством, Эстелла, — сухо ответила Баронесса и перевела взгляд на Эмили. — Мисс Чарлтон. Вы выглядите так, будто замёрзли. Проходите, в гостиной растоплен камин. Джон заберёт ваш багаж. — Спасибо, Баронесса. И пожалуйста, зовите меня Эмили. — Она постаралась, чтобы голос звучал легко, но не легкомысленно; уверенно, но не нагло. Балансировать между этими интонациями было всё равно что идти по канату над пропастью. — Посмотрим, — ответила Баронесса, развернулась и исчезла в глубине дома, оставив за собой шлейф пряных духов: сандал, пачули, что-то ещё, что-то тёмное и дорогое, и Эмили выдохнула. Она даже не заметила, что всё это время не дышала. Эстелла взяла её за руку, быстро и крепко сжала пальцы, и так же быстро отпустила. — Видишь? Она сказала «посмотрим», а не «ни за что». Это практически признание в любви. Я серьёзно. Когда мне было десять, я попросила у неё пони, и она сказала «ни за что». А тебе — «посмотрим». Ты на уровень выше пони. — Я всегда мечтала быть выше пони, — пробормотала Эмили. Гостиная, в которую их провели, была огромной: с потолком высотой метра в четыре, с дубовыми панелями на стенах и камином, в котором, казалось, можно было бы зажарить целого быка. Огонь в нём горел почти яростно, отбрасывая пляшущие тени на стены. В углу стояла ёлка, не какая-нибудь пластиковая имитация, а настоящая, до потолка, украшенная старинными игрушками и, как с некоторой тревогой заметила Эмили, настоящими свечами. Воск капал на ветки. Она мысленно пометила: уточнить, не нарушает ли это базовые правила пожарной безопасности, и если да, то кто здесь главный пожарный инспектор и можно ли ему дать взятку. У камина, на котором висели новогодние носки с именами: «Эстелла», «BvH», и, о боже, «Эмили», был сервирован чайный столик с фарфоровым сервизом и трёхъярусной этажеркой для сэндвичей. Сэндвичи выглядели так, будто их делал шеф-повар мишленовского ресторана. Наверное, так оно и было. «Носок с моим именем. Она повесила носок с моим именем. Баронесса фон Хеллман. Повесила. Носок. С моим. Именем. Я не знаю, что это значит, но, кажется, это значит что-то хорошее. Или это ловушка. В носке может быть яд. Или скорпион. Или записка «вы всё ещё компетентны, но мы за вами следим», — Эмили сглотнула и заставила себя не пялиться на чулок. — Располагайтесь, — Баронесса указала на диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, и сама села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Движения у неё были точные, ни одного лишнего жеста. — Чай? Или вы предпочитаете что-то покрепче? Уже почти шесть. Солнце село. В такую погоду стоит согреваться изнутри. — Я бы не отказалась от бокала вина, — честно сказала Эмили. «Честность — лучшая политика. С Мирандой это работает. Может, и здесь сработает. Хуже не будет. Хотя может. В этом доме всё может». Баронесса едва заметно кивнула, то ли одобрительно, то ли просто принимая информацию к сведению. Джон материализовался с бутылкой красного Château Margaux, восемьдесят девятый год, Эмили заметила этикетку, мысленно присвистнула, и наполнил бокалы прежде, чем Эмили успела моргнуть. Вино было тёмным, густым, пахло вишней и чем-то ещё, чем-то, что обещало немедленное опьянение. — Итак, Эмили, — начала Баронесса, и голос её прозвучал как первый аккорд допроса, — моя дочь рассказала мне, что вы работаете на Миранду Пристли. Это правда, что она однажды выбросила в окно телефон своего ассистента? Эстелла замерла с бокалом у губ, глядя на Эмили с откровенным любопытством. Она явно ждала этого момента. Возможно, ради него она всё это и затеяла. — Это был не ассистент. Это был стажёр. И он заслужил. — О? — бровь Баронессы приподнялась на миллиметр. Для обычного человека это было бы незаметно, но для Баронессы это была целая драма. — Он назвал её «Миранда», а не «миссис Пристли». В её присутствии. При всех. И он опоздал на двадцать минут. — И вы считаете такую реакцию оправданной? Дефенестрация телефона? Из окна? В центре Лондона? — Я считаю, — Эмили сделала глоток вина, выдержала паузу ровно настолько, чтобы это не выглядело дерзостью, но и не было подобострастием, — что в мире моды нет места опозданиям и фамильярности. Миссис Пристли построила империю на дисциплине и вкусе. Если кто-то не способен соответствовать этим стандартам, ему лучше поискать работу в другом месте. Телефон был дешёвый, кстати. Я потом проверила. Модель даже не последняя. «Скажи это. Скажи это так, как будто ты веришь в каждое слово. Потому что ты веришь. Миранда, конечно, чудовище, но она гениальное чудовище. И она научила тебя главному: никогда не извиняться за высокие стандарты. Если Баронессе это не понравится, что ж, по крайней мере, я буду знать, что мы не сойдёмся во мнениях», — внутри всё дрожало, но голос звучал ровно. В комнате повисла тишина. Эстелла смотрела на Эмили с откровенным восторгом, она даже забыла сделать глоток из бокала. Баронесса же молчала несколько секунд, покручивая ножку бокала в пальцах, а затем уголки её губ дрогнули в чём-то, что можно было бы назвать улыбкой, если бы это не была Баронесса. Это было похоже на движение тектонических плит, незаметное глазу, но меняющее ландшафт. — Что ж, — произнесла она, — это, пожалуй, самая разумная вещь, которую я слышала о Миранде Пристли за последние годы. Обычно люди ноют о её… сложном характере. Вы удивительно лояльны. Это редкое качество. В наши дни все только и делают, что жалуются. — Люди ноют, потому что не могут делать свою работу, — пожала плечами Эмили. — Миссис Пристли сложна, но справедлива. Она требует совершенства, но она и сама его достигает. Каждый день. Я уважаю это. — Вы ей восхищаетесь, — констатировала Баронесса, и это не было вопросом. Это был вердикт. — Да. Каждый день. Ещё одна пауза, во время которой Баронесса, казалось, что-то решала про себя. Её пальцы замерли на ножке бокала. Потом она подняла его: медленно, торжественно, как поднимают меч. — За компетентных людей, — наконец сказала Баронесса. Эстелла, которая молча наблюдала за этим обменом реплик с таким видом, будто смотрела теннисный матч на Уимблдоне, подняла свой бокал и встретилась взглядом с Эмили. В её глазах плясали чёртики и что-то ещё, тёплое, гордое, почти собственническое. «Моя. Она моя. И мама это видит. Мама это признала», — казалось, говорил этот взгляд. — За компетентных, — повторила Эмили.

***

Вечер катился дальше, и с каждым бокалом разговоры становились всё менее скованными, как будто лёд, который Баронесса принесла с собой в комнату, начал таять. Баронесса, к удивлению Эмили, рассказала историю о том, как юная Эстелла в возрасте семи лет решила перекроить все свои платья, потому что они были «скучными, мама, ты не понимаешь, это не платья, это мешки», и методично изрезала их портновскими ножницами, включая фамильную вещь восемнадцатого века: музейный экспонат, который теперь хранился в архиве как «образец вандализма». Эстелла, краснея до корней своих двухцветных волос, пыталась оправдаться тем, что платье всё равно было «уродским и колючим, его даже моль не ела, я оказала ему услугу», а Эмили смеялась так, что у неё заболели щёки и потекли слёзы, и ей пришлось промокать глаза салфеткой. «Она была чудовищем. Она и сейчас чудовище. Моё любимое чудовище. Которое в семь лет кромсало фамильные платья. Интересно, это врождённое? Или это гены? Фон Хеллманы они все такие? Баронесса, наверное, в детстве не платья резала, а сразу людей», — Эмили смеялась и чувствовала, как напряжение уходит из плеч, из шеи, из спины.

***

Где-то около девяти вечера, когда они уже перешли от вина к бренди, Джон принёс пузатые снифтеры и бутылку, которой, наверное, было лет сто, а Эстелла скинула туфли и забралась на диван с ногами, свернувшись в клубок, она вдруг хлопнула в ладоши и вскочила так резко, что едва не опрокинула столик. — Так! — объявила она. — Время новой традиции. — Какой ещё традиции? — насторожилась Баронесса, которая до этого момента пребывала в благостном расслаблении, почти размякнув от бренди; её бокал замер на полпути к губам. Эстелла уже рылась в своей дорожной сумке у двери, той самой, которую она никому не дала нести и тащила сама, хотя она была тяжёлой. Через секунду она извлекла оттуда три свёртка в подарочной бумаге: матовой, тёмно-зелёной, бархатными лентами, и разложила их на кофейном столике с видом фокусника, показывающего главный трюк, её глаза горели. — Рождественские пижамы! — провозгласила Эстелла. В комнате стало очень тихо. Так тихо, что Эмили услышала, как в камине треснуло полено, и как где-то далеко, наверное, на кухне, звякнула посуда. Она прикусила губу, пытаясь не рассмеяться, смех был бы истерический, нервный, она чувствовала, как он подкатывает к горлу. Баронесса смотрела на свёртки так, будто ей предложили надеть костюм Санта-Клауса и петь колядки на Трафальгарской площади. В её взгляде читалось явное: «Я слишком стара для этого дерьма». — Эстелла, — ледяным тоном начала она, — я не ношу пижамы. Я ношу ночные сорочки. Из шёлка. И я ношу их уже сорок лет. Это традиция. Настоящая традиция. — Эта пижама из шёлка, мама. И из кашемира. И она стоит больше, чем мой первый автомобиль. — У тебя никогда не было автомобиля. — Вот именно! — Эстелла уже разрывала подарочную бумагу, не обращая внимания на протесты, клочья летели на пол. — Смотри: тёмно-зелёный шёлк, золотая вышивка с инициалами. Твой любимый цвет. Твои инициалы. Это сшито на заказ в ателье, которое обслуживает Букингемский дворец. Ты не можешь это отвергнуть. Это будет оскорблением короны. Государственная измена. Тебя посадят в Тауэр. Баронесса взяла пижаму в руки с таким видом, будто та могла взорваться. Провела пальцами по ткани, оценивая качество, Эмили видела, как её пальцы задержались на шве, проверяя ровность строчки. Осмотрела вышивку, изящную монограмму «B.v.H.» на нагрудном кармане. Её лицо оставалось непроницаемым, но пальцы задержались на шёлке на секунду дольше необходимого. — Твои инициалы, мама. Баронесса фон Хеллман, — не унималась Эстелла, прыгая вокруг неё как щенок, который принёс палку и ждёт похвалы. — И у нас тоже: у Эмили бордовая с «E.C.», у меня чёрная с «E.v.H.». Мы будем как идиотская счастливая семья из рекламы какао. Только без какао. С бренди. Это даже лучше. — В рекламе какао обычно есть ещё собака, — сухо заметила Баронесса, не отрывая глаз от пижамы. — У нас больше нет собак, но есть Джон. Он тоже может надеть пижаму, если хочешь, но у меня нет четвёртой. Придётся ему быть в ливрее. Но он может надеть ливрею и притвориться собакой. Он умеет быть незаметным. Баронесса подняла глаза на дочь, и в её взгляде боролись раздражение и что-то ещё, что-то, что Эмили не сразу смогла опознать, а когда опознала, у неё перехватило дыхание. Это была любовь. Тщательно скрываемая, замаскированная под сухость и сарказм, но всё равно пробивающаяся наружу, как трава сквозь асфальт. Как будто Баронесса хотела улыбнуться, но не помнила, как это делается, и поэтому улыбка получалась только внутренняя, спрятанная где-то в глубине светло-голубых глаз. «Она любит её. Она правда её любит. Просто не умеет показывать. Как и Эстелла не умеет. Они обе не умеют. И поэтому они пинают друг друга словами вместо объятий. Господи, это так грустно и так мило одновременно», — Эмили почувствовала ком в горле и поспешила сделать глоток бренди. — Хорошо, — сказала Баронесса. — Я надену это. Но если кто-то сделает фотографию, я вас обеих лишу наследства. — У меня нет наследства, — радостно сообщила Эмили. — Значит, просто убью. Джон поможет мне закопать трупы. У него есть опыт.

***

Через полчаса все трое сидели в гостиной в своих пижамах. Баронесса держалась так, будто на ней был твидовый костюм, и потягивала бренди с таким достоинством, что пижама внезапно переставала быть пижамой и становилась домашним ансамблем для вечернего отдыха. Эстелла развалилась на диване, положив голову на колени Эмили, и лениво перебирала её пальцы, иногда поднося их к губам и целуя костяшки: быстро, почти рассеянно, как будто это было самым естественным движением в мире. Эмили чувствовала тепло камина на своём лице, жар от бренди в желудке, тяжесть головы Эстеллы на своих коленях и странное, почти забытое ощущение покоя. Она запустила пальцы в волосы Эстеллы и принялась машинально распутывать мягкие пряди. Чёрные. Белые. Чёрные. Белые. Как клавиши пианино, как зебра, как сама Эстелла: контрастная, невозможная, сводящая с ума. — Знаешь, — сказала Баронесса, глядя на огонь и медленно вращая снифтер в ладони, — когда ты впервые сказала мне, что встречаешься с женщиной, я не удивилась. — Да? — Эстелла приподняла голову с колен Эмили, и её волосы скользнули по пальцам Эмили, рассыпавшись волной. — А ты хорошо это скрыла. Ты тогда полчаса молчала в трубку. Я думала, ты там умерла. Или уронила телефон в камин. — Я молчала, потому что пыталась вспомнить, видела ли я какие-то признаки раньше, и поняла, что да. Ты никогда не интересовалась мальчиками так, как это делали твои сверстницы. Твои подростковые увлечения всегда были… интенсивными не в ту сторону. — Интенсивными не в ту сторону, — повторила Эстелла и фыркнула. — Это ты сейчас про тот случай, когда я заперла Мэри Энн в кладовке, потому что она мне нравилась? — Именно про тот случай. Тебе было девять. Ты сказала, что она «слишком красивая, чтобы на неё смотрели другие». Бедная девочка просидела там три часа, пока Джон не пошёл за метлой и случайно её не нашёл. Эмили расхохоталась в голос. А Эстелла закрыла лицо ладонью. — Я была ребёнком! — Ты была манипулятивной маленькой дрянью, — поправила Баронесса беззлобно, и её губы снова дрогнули в том странном, почти-улыбчивом движении. — Но я хотя бы знала, что ты вырастешь интересным человеком. И вот ты здесь. — Она сделала паузу и перевела взгляд на Эмили. Взгляд был долгий, оценивающий, но уже без той ледяной отстранённости, что была в начале вечера. — С интересным человеком. — Спасибо, Баронесса, — сказала та, чуть крепче сжимая пальцы на плече Эстеллы. — Вот что, Эмили, — произнесла Баронесса, отставляя бокал с бренди на столик с тихим, но решительным стуком. — Я хочу, чтобы вы знали: моя дочь за последние шесть лет не привозила сюда никого. Вообще. У неё были, разумеется, связи, она фон Хеллман, в конце концов, это семейная черта, мы все были грешны, но ни одна из этих… особ не переступала порог этого дома. Я уж начала думать, что она вообще не способна на что-то серьёзное, что она так и будет всю жизнь менять лица и не запоминать имён. — Мама! — возмутилась Эстелла, резко садясь прямо и едва не ударив Эмили локтем в живот. — Молчи, — Баронесса остановила её жестом, не терпящим возражений, тем самым, которым, наверное, останавливали атаки кавалерии. — А потом появились вы. И она не просто привезла вас сюда. Она купила три идиотские пижамы и заставила меня надеть одну из них. Моя дочь, которая с пятнадцати лет не просила у меня ничего, кроме денег и свободы, приехала ко мне на Рождество и попросила… вот этого. Семейного вечера. С пижамами. С вами. — Она выдержала паузу, за время которой в комнате, казалось, стало тише, чем в церкви на исповеди. Эмили даже услышала, как ветер за окном пробежал по крыше. — Это о многом говорит. И я хочу, чтобы вы знали: я вижу это. И я… ценю. Эстелла на диване замерла, забыв закрыть рот. Эмили моргнула, не веря своим ушам. А Баронесса, словно решив, что и так сказала слишком много для одного вечера, слишком много для целой жизни, поднялась с кресла с тем самым невыносимым достоинством, расправив плечи так, будто на них лежала мантия, а не шёлковая пижама: — Пойду распоряжусь насчёт завтрашнего завтрака в 9, — объявила она ледяным тоном. — И пожалуйста, не разгромите гостиную. Джон слишком стар, чтобы убирать за двумя взрослыми женщинами, которые перепили бренди. И она вышла, оставив после себя шлейф пряных духов и гробовую тишину. Эстелла медленно повернулась к Эмили. Глаза у неё были абсолютно круглые, как два сапфировых блюдца. Она выглядела так, будто увидела привидение. Возможно, то самое, из восточной башни. — Ты это слышала? — спросила она шёпотом, как будто в доме могло быть прослушивание. — Скажи мне, что ты это слышала. Потому что если это слуховая галлюцинация, то у нас обеих. — Кажется, да. Слышала. — Она сказала «я ценю». Моя мать. Сказала «я ценю». Про тебя. Вслух. При мне. — Эстелла запустила пальцы в свои волосы и нервно рассмеялась, звук получился сдавленным, почти истерическим. — Это, мать твою, рождественское чудо. Серьёзно. Я ждала этого двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет, Эмили. Ты приехала и за один вечер получила то, чего я не могла добиться четверть века. Как ты это делаешь? — Я ничего не делала, — честно призналась Эмили. — Я просто нахваливала Миранду Пристли и пила её бренди. — Вот именно. Ты просто была собой. — Эстелла подалась вперёд и поцеловала Эмили, быстро, но с такой благодарностью, что у той опять перехватило дыхание. Губы у Эстеллы были горячими и сухими от бренди. — Ты просто была собой, и этого хватило. Ты… ты даже не представляешь, что ты для меня сделала. — Я люблю тебя, — прошептала Эмили. Она не планировала этого говорить. Слова вырвались сами, и как только она их произнесла, она поняла: это самая простая и самая невыносимая правда в её жизни. Эстелла замерла, а потом посмотрела прямо на неё. В зеленых глазах что-то дрогнуло: нежность, которую она вечно прятала за сарказмом, вырвалась наружу, обнажённая и беззащитная. — Я тоже тебя люблю, — сказала она быстро, почти скомканно, как будто слова были горячими и обжигали язык. — Чёрт. Я тоже тебя люблю, Эмили Чарлтон. Она рывком придвинулась, взяла лицо Эмили в ладони и поцеловала её, крепко, почти отчаянно, словно хотела впечатать эти слова в неё навсегда. А потом отстранилась, всё ещё держа её лицо в руках, и улыбнулась, на этот раз без сарказма, без колкостей, просто улыбнулась. — А теперь пойдём. Я хочу показать тебе кое-что. Кое-что очень важное. — Что? — Мою старую комнату, — она встала и протянула Эмили руку. Её ладонь была тёплой и чуть влажной. — Там остались мои подростковые дневники. Обещаю, ты будешь смеяться. И там… нас никто не услышит. — Эмили взяла её за руку и поднялась. — Она в другом конце дома, — сказала Эстелла, когда они вышли из гостиной в холодный коридор. Их шаги отдавались эхом от каменных стен. Где-то тикали напольные часы. — Между нами и ею две лестницы, одна галерея, примерно сорок семь закрытых дверей и одна дверь, которая ведёт в никуда. Я в детстве думала, что там живёт привидение. — Я помню. Ты уже говорила про планировку. И про привидение. И про сорок семь комнат. Ты явно что-то задумала, фон Хеллман. — Я просто информирую тебя о топографии поместья, — невинно ответила Эстелла, но её голос звучал ниже обычного, с той интонацией, которую Эмили уже научилась распознавать. Та интонация, которая появлялась, когда Эстелла собиралась делать что-то, что могло бы заставить покраснеть. — Пойдём. Я покажу тебе, где я выросла. А потом… покажу кое-что ещё. Комната Эстеллы находилась в восточном крыле: просторная, с высоким потолком и огромным окном, выходящим на заснеженный сад. Лунный свет заливал её серебром, делая всё вокруг немного призрачным, немного волшебным. Обои — тёмные, в мелкий цветочный узор, который когда-то, наверное, был модным, сохранились с подростковых лет, но мебель была новой: массивная кровать с кованым изголовьем, туалетный столик с зеркалом в тяжёлой раме, книжный шкаф, забитый старыми изданиями в кожаных переплётах. Эмили подошла ближе к шкафу и прочитала несколько корешков: Ницше, Камю, Сартр, и она невольно улыбнулась, потрёпанный томик «Гордости и предубеждения». Даже маленькая Эстелла была противоречивой. — Мама обновила мебель пару лет назад, — сказала Эстелла, закрывая за ними дверь. Ключ в замке повернулся с тихим, но отчётливым щелчком. — Сказала, что прежняя была «слишком инфантильной». Но обои оставила. Сказала, что они напоминают ей о том, какой я была невыносимой в четырнадцать. — Ты была невыносимой в четырнадцать? — Я была невыносимой всегда. Просто в четырнадцать это достигло своего эстетического пика. Я красила чёлку в фиолетовый, цитировала Ницше за завтраком и говорила маме, что она «буржуазный пережиток». — Эстелла поморщилась. — Я была чудовищем. — Ты и сейчас чудовище, — Эмили улыбнулась. — Но теперь это милое чудовище. — За «милое» ты ответишь. Эмили подошла к окну, посмотрела на падающий снег, на то, как крупные хлопья кружатся в свете садовых фонарей, а затем повернулась к Эстелле. Чёрная шёлковая пижама сидела на ней как вторая кожа, мягко поблёскивая в лунном свете. Эмили вдруг подумала, что это просто нечестно: выглядеть так хорошо в пижаме, в старой детской, с растрепавшимися после целого дня волосами, которые теперь свободно падали на плечи. «Как она это делает? Как она стоит там, прислонившись к двери, засунув руки в карманы пижамных штанов, и выглядит так, будто весь мир должен упасть к её ногам? И ведь падает. Я падаю. Каждый раз. Каждый чёртов раз», — Эмили глубоко вдохнула. — Ты чего? — спросила Эстелла, заметив её пристальный взгляд. — Ничего. Просто смотрю. — Нравится то, что видишь? — Ты прекрасно знаешь, что да. Эстелла улыбнулась, медленно, чуть кривовато, той самой улыбкой, от которой у Эмили всегда слабели колени, и оттолкнулась от двери. Она подошла ближе, остановилась в шаге от Эмили, достаточно близко, чтобы та чувствовала запах бренди в её дыхании и тепло её тела под шёлком пижамы. — Знаешь, — сказала она тихо, и её голос прозвучал интимно, — я лежала в этой комнате тысячи ночей. Одна. Сначала ребёнком, который боялся теней на стенах. Потом подростком, который ненавидел весь мир и себя заодно. Потом… — она запнулась. — В общем, долго. И я думала о том, что однажды привезу сюда кого-то. Кого-то, кто будет не просто… гостем. А кого-то настоящего. — И как? — спросила Эмили, и её голос прозвучал хрипловато, потому что горло вдруг пересохло. — Реальность совпала с ожиданиями? — Реальность превзошла их, — Эстелла протянула руку и провела пальцами по ключице Эмили, чуть отодвигая воротник её бордовой пижамы. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, и от него по коже побежали мурашки, от шеи вниз, по позвоночнику, до самых кончиков пальцев. — Потому что в моих подростковых фантазиях здесь была какая-нибудь смазливая актриса или модель. А вместо этого здесь — ты. И это в тысячу раз лучше. Потому что ты — настоящая. Ты ругаешься по утрам, ты обкусываешь ногти, ты боишься мою мать. И ты всё равно здесь. — Ты пытаешься меня соблазнить рождественскими речами? — А это работает? — Эстелла склонила голову набок, и её зелено-голубые глаза блеснули. В них отражался лунный свет, и снег за окном, и Эмили. — Возможно, — выдохнула она. Эстелла наклонилась и поцеловала её, сначала легко, почти невесомо, одними губами, а затем глубже, настойчивее. Её язык скользнул по нижней губе Эмили, и та открыла рот навстречу, впуская. Её губы были тёплыми и всё ещё пахли бренди, а пальцы уже расстёгивали верхнюю пуговицу пижамной рубашки Эмили: медленно, мучительно медленно, как будто она хотела продлить этот момент до бесконечности. Та ответила на поцелуй, притягивая Эстеллу ближе за бёдра, чувствуя, как та вздрагивает от прикосновения, но через несколько секунд отстранилась, тяжело дыша. «Боже, я хочу её. Я хочу её прямо сейчас, на этой кровати, на этом полу, где угодно. Но её мать… Господи, её мать в этом же доме. Если она услышит… Нет, я не могу. Но я хочу. Чёрт, как же я хочу», — мысли путались, дыхание сбивалось. — Подожди. Эстелла. Твоя мать… — В другом крыле. За двумя лестницами. В сорока семи комнатах отсюда. Я же сказала — топография. — Голос Эстеллы был низким, настойчивым, почти гипнотическим. — И всё же… — Эмили, — Эстелла взяла её лицо в ладони, прохладные пальцы легли на пылающие щёки, и заставила посмотреть ей в глаза. — Мы в моей старой комнате. Мы в одинаковых дурацких пижамах, которые я купила, потому что хотела, чтобы это Рождество было… настоящим. Мы вместе. Моя мать, которая никогда никого не одобряла, назвала тебя компетентной, а это, поверь мне, высшая форма признания в этой семье. Это больше, чем «я тебя люблю». Это «я тебя уважаю». И я хочу тебя. Здесь. Сейчас. В этой кровати, в которой я когда-то мечтала о том, чего у меня не было, а теперь у меня есть ты. Пожалуйста. — Её голос дрогнул на последнем слове. — Пожалуйста, Эмили. Эмили смотрела на неё: на это лицо, такое дерзкое и такое уязвимое одновременно, на эти двухцветные волосы, растрепавшиеся за день и рассыпавшиеся по плечам, на губы, уже припухшие от поцелуя, на глаза, в которых стояла отчаянная, голая мольба. И чувствовала, как внутри что-то тает. И вот тут Эмили сломалась. Не от поцелуев, не от прикосновений, от этого слова «Пожалуйста». Эстелла фон Хеллман, та самая, что в шесть лет требовала у прислуги чай тоном маленькой императрицы, та самая, что в пятнадцать не просила разрешения уйти с уроков, а просто вставала и выходила, та самая, что швыряла в людей приказы как дротики, не сомневаясь, что их исполнят, стояла перед ней и просила. Просила по-настоящему, с голой, незащищённой мольбой в глазах, которую она не прятала. «Она сказала «пожалуйста». Эстелла фон Хеллман, которая никогда никого не просит: ни мать, ни боссов, ни бывших пассий, — сказала «пожалуйста». Мне. Только мне. Потому что только со мной она умеет. Только со мной она позволяет себе быть… такой. Если я сейчас откажу, я буду не просто дурой, я буду самой большой дурой в истории человечества, и Вселенная мне этого не простит», — подумала она, уже зная, что ответит, уже зная, что ответ был готов в ту самую секунду, когда это слово сорвалось с губ Эстеллы. — Хорошо, — сказала она. — Но если твоя мать нас услышит, я переезжаю в другую страну и меняю имя. Серьёзно. Я стану… Джессикой. Из Австралии. И буду разводить кенгуру. — Не услышит. А если услышит, — она наклонилась к уху Эмили и прошептала, обжигая дыханием, — я скажу, что это было привидение из восточной башни. Она в него верит. Они дошли до кровати, путаясь в объятиях и поцелуях, натыкаясь на мебель и тихо посмеиваясь. Эстелла задела локтем туалетный столик и что-то звякнуло. Эмили врезалась бедром в угол книжного шкафа, выругалась сквозь зубы, и Эстелла засмеялась ей в шею, тёплым дыханием щекоча кожу. Эмили, осмелев от бренди и желания, мягко, но настойчиво подтолкнула Эстеллу к матрасу, и та опустилась на спину с тихим вздохом, глядя на неё снизу вверх расширенными, потемневшими глазами. Её пряди веером разметались по подушке, и в лунном свете они казались почти серебряными. Эмили нависла над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, и несколько секунд просто смотрела, тяжело дыша и запоминая эту картину. Эстелла на подушке. В лунном свете. С приоткрытым ртом, с глазами, полными желания. В её старой комнате. «Я хочу запомнить это навсегда. Этот момент. Этот свет. Это лицо. Если завтра мир рухнет, я хочу, чтобы последним, что я видела, было это», — подумала Эмили. — Ты даже не представляешь, как давно я хотела это сделать, — прошептала Эстелла, и её голос дрогнул от нетерпения. Её грудь вздымалась и опускалась, и Эмили видела, как шёлк пижамы натягивается на сосках. — Что именно? — спросила Эмили, хотя знала ответ. Знала, но хотела услышать. Хотела, чтобы она сказала это вслух. — Взять тебя в моей старой постели, — её ладони скользнули по плечам Эмили, сминая ткань пижамной рубашки, сжимая с почти болезненной силой. — Я думала об этом с тех пор, как мы купили билеты на поезд. В ту же секунду, как мы вышли из кассы. Я думала об этом каждый день. Каждую ночь. Лежать здесь с тобой. Снимать с тебя эту дурацкую пижаму. Медленно. Очень медленно. Пуговицу за пуговицей. — Я думала, тебе нравится пижама, — Эмили наклонилась и коснулась губами её уха, затем шеи, затем ключицы, оставляя за собой дорожку из лёгких, дразнящих поцелуев. Кожа Эстеллы была горячей и чуть солоноватой на вкус. — Мне нравится, как ты в ней выглядишь, — выдохнула Эстелла, выгибаясь навстречу её губам, подставляя шею, ключицы, всё, до чего можно было дотянуться. — Но ещё больше мне нравится, как ты выглядишь без неё. Голая. В моей постели. В моей комнате. Моя. Пижамные рубашки полетели на пол, с тихим шелестом скользнув по коже. За ними последовали штаны. Эстелла помогла, нетерпеливо стягивая их с бёдер Эмили, и её пальцы скользнули по ягодицам, сжимая, царапая. Эмили целовала каждый сантиметр открывающейся кожи: плечи, на которых ещё оставался запах её духов, тот самый, древесный с цитрусом; грудь, чувствуя, как твёрдые соски упираются ей в язык; живот, мягкий и податливый; рёбра, которые проступали под бледной кожей. Каждое её прикосновение было медленным, нарочитым, почти мучительным в своей нежности. Она не торопилась. Она смаковала каждый вздох, каждое движение Эстеллы под её губами, каждый тихий стон. «Я могу делать это часами. Целовать её. Чувствовать, как она дрожит. Слышать, как она стонет. Видеть, как её пальцы сжимают простыню. Это лучше, чем что угодно. Лучше, чем любая работа, лучше, чем любой показ, лучше, чем всё», — Эмили чувствовала, как внутри разливается тепло: горячее, жидкое, требовательное. — В тебе есть что-то от садистки, — выдохнула Эстелла, когда губы Эмили прошлись по внутренней стороне её бедра и остановились, не доходя до того места, где она хотела их почувствовать больше всего. Её бёдра уже дрожали. — Ты только сейчас это поняла? — усмехнулась Эмили, не поднимая головы. Её тёплое дыхание щекотало кожу, и Эстелла сжала простыню в кулаке. — Я шесть месяцев ждала, чтобы привезти тебя сюда, — прошептала она, глядя на Эмили из-под полуопущенных ресниц. — Шесть месяцев. Не мучай меня. Я больше не могу. Я сейчас умру. — Разве ты не хотела быть снизу? — Эмили приподняла бровь, и её губы изогнулись в лукавой усмешке. — Лежи и наслаждайся, фон Хеллман. Ты просила. Ты умоляла. Теперь терпи. Она продолжила свои медленные, сводящие с ума ласки, дразня и мучая, заставляя Эстеллу извиваться под ней и издавать звуки, с каждым разом всё менее сдержанные. Её пальцы исследовали, гладили, надавливали ровно настолько, чтобы заставить Эстеллу вцепиться ногтями в плечи Эмили и застонать в голос. — Эмили… — простонала она, когда ожидание стало невыносимым. Её голос сорвался на хныканье, жалобное и требовательное одновременно. — Я хочу.. я хочу тебя. сейчас… пожалуйста… я больше не могу. я сейчас с ума сойду.. Эмили приподнялась и нависла над лицом Эстеллы. Её глаза в полутьме казались совсем чёрными, а зрачки были расширены от возбуждения так, что почти не оставалось радужки. Она смотрела на Эстеллу: раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с влажными прядями, прилипшими ко лбу, и чувствовала, как её собственная сдержанность трещит по швам и рассыпается в пыль. — Тогда возьми сама, — прошептала она, и в её голосе послышался вызов. — Ты знаешь, что делать. Ты же фон Хеллман. Фон Хеллманы не ждут. Эстелла только кивнула, потому что слова куда-то исчезли, растворились в густом, горячем воздухе комнаты. Эмили перевернулась, потянув Эстеллу за собой, и оказалась на спине, а Эстелла уже забиралась на неё, устраиваясь бёдрами поперёк её бёдер, сильным, уверенным движением, как всадница в седле. Её ладони упёрлись в грудь Эмили, и на секунду она замерла, глядя на неё сверху вниз, как королева, восходящая на трон. Двухцветные волосы рассыпались по плечам, влажные у корней, и лунный свет очертил её силуэт, как на картине. «Она смотрит на меня так, будто я — всё. Будто я — целый мир. И я готова отдать ей весь мир. Всё, что у меня есть. Всё, чем я являюсь. Всё», — Эмили смотрела на неё и не могла оторваться. Первое движение медленное, пробное. Эстелла опустилась на пальцы Эмили и замерла на мгновение, давая себе привыкнуть к заполняющему ощущению. Её губы приоткрылись, ресницы дрогнули, и она издала тихий, горловой звук: не то стон, не то всхлип. — Чёрт, — выдохнула она, закрывая глаза. Её бёдра чуть качнулись, пробуя. — Всё хорошо? — спросила Эмили, и её свободная рука легла на бедро Эстеллы, поглаживая большим пальцем выступающую косточку. — Всё… идеально, — Эстелла приоткрыла глаза и посмотрела на неё сверху вниз. На губах играла та самая порочная улыбка, которая сводила Эмили с ума, одновременно невинная и развратная. — Ты готова? — Всегда. Эстелла начала двигаться. Сначала медленно: плавные, текучие движения бёдрами, каждое опускание сопровождалось её тихим выдохом, почти вздохом. Она наслаждалась контролем, наслаждалась тем, что она сверху, что именно она задаёт темп, что Эмили лежит под ней и смотрит на неё с таким неприкрытым желанием, что это почти обжигало, этот взгляд был горячее, чем камин в гостиной. — Быстрее, — прошептала Эмили, сжимая её бедро с такой силой, что наверняка останутся синяки. — Я хочу, чтобы ты двигалась быстрее. Эстелла подчинилась. Темп ускорился. Теперь она не просто покачивалась, она скакала, по-настоящему, ритмично опускаясь и поднимаясь на пальцах Эмили. Старая кровать заскрипела в такт её движениям: мерный, ритмичный скрип, который заполнил комнату, и этот звук смешивался с её учащённым дыханием и тихими стонами, создавая интимную и откровенную мелодию. Эмили чувствовала, как бёдра Эстеллы сжимают её руку, как жар её тела обволакивает пальцы, как влага течёт по её ладони, как капли пота срываются с лица Эстеллы и падают ей на грудь. — Да… да, вот так… — Эстелла запрокинула голову, и её шея выгнулась красивой дугой. Она опиралась ладонями на грудь Эмили, пальцы то сжимались, то разжимались в такт движениям, оставляя красные следы. Каждый раз, когда она опускалась особенно глубоко, с её губ срывался короткий вскрик, и она тут же прикусывала губу, вспоминая о том, что где-то далеко, но всё же в доме есть кто-то ещё. — Ты такая красивая, — выдохнула Эмили, не в силах оторвать от неё взгляд. Её голос был хриплым, сдавленным, почти животным. — Знаешь, какая ты красивая сейчас? — Расскажи, — потребовала Эстелла, не сбавляя темпа. Её голос был срывающимся, властным и умоляющим одновременно. Она хотела слышать это. Нуждалась в этом. — Твои волосы… прилипли к вискам, ты вся блестишь… и твои глаза… чёрт, Эстелла, твои глаза сейчас просто без дна. я тону в них.. — Ещё… — И твоя грудь… она подпрыгивает каждый раз, когда ты… Боже, я сейчас кончу просто от того, что смотрю на тебя. Просто от того, как ты двигаешься.. это самое красивое, что я видела в жизни. Эстелла засмеялась коротким, сдавленным смехом, который тут же перешёл в стон, потому что очередное движение задело что-то внутри неё особенно остро, посылая разряд удовольствия по всему телу, от макушки до кончиков пальцев. — Не смей кончать без меня, — сказала она, тяжело дыша. Каждое слово давалось с трудом. — Я хочу… я хочу кончить вместе с тобой. Ты слышишь? Вместе. В моей кровати. В моей старой, чёртовой комнате, где я столько лет спала одна. Смотри на меня. Смотри на меня, Эмили. Не закрывай глаза. — Я смотрю, — голос Эмили был хриплым, почти чужим. — Я вижу только тебя. Всегда только тебя. — Тогда не останавливайся, — и Эстелла сжала её запястье, направляя, требуя больше. Глубже. Сильнее. Эмили чуть согнула пальцы внутри неё, задевая ту самую точку, о существовании которой она узнала ещё в их первую ночь вместе, когда они впервые оказались в постели, в съёмной квартире Эмили, и Эстелла сказала «покажи мне, что тебе нравится», и попала точно. Эстелла вскрикнула, на этот раз громче, чем следовало, и удвоила темп. Теперь она скакала уже без всякой сдержанности, отчаянно, жадно, насаживаясь на пальцы Эмили с влажным, хлюпающим звуком, тем самым звуком, который говорил о том, насколько она мокрая, насколько она хочет этого, насколько она близко. Пот стекал по её спине, между лопатками, по животу, и в лунном свете её кожа блестела, как мокрая. — Ещё… ещё, пожалуйста. Я хочу ещё… — её голос сорвался на хныканье, и она сама услышала это, услышала, как жалобно и нуждающе это звучит, но ей было всё равно. В этот момент не существовало ничего, кроме этого ощущения. — Трахай меня… трахай меня сильнее… я почти, я сейчас. Я сейчас кончу… Эмили добавила третий палец, входя глубже, заполняя её до предела, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг неё, как Эстелла становится ещё более тугой, ещё более горячей, и Эстелла закричала. По-настоящему закричала, уже не думая ни о какой Баронессе, ни о каких сорока семи комнатах и двух лестницах, ни о том, что её могут услышать. Её голос отразился от стен, от старых обоев в цветочек, от книжного шкафа с Ницше, и Эмили почувствовала, как её собственная разрядка где-то рядом. Оргазм накрыл Эстеллу волной: резкой, слепящей, выбивающей воздух из лёгких. Она выгнулась дугой, вцепившись ногтями в грудь Эмили так, что остались красные полумесяцы, Эмили потом будет смотреть на них в зеркале и улыбаться, и замерла на несколько бесконечных секунд, а затем рухнула вперёд, тяжело дыша и дрожа всем телом. Её сердце колотилось так, что Эмили чувствовала его биение своей грудью: быстрое, неровное, как после долгого бега. Несколько мгновений в комнате были слышны только их тяжёлое, рваное дыхание и скрип остывающей кровати. А потом Эстелла зашевелилась. Она приподнялась на ослабевших руках, и в её голубых глазах, всё ещё затуманенных, но уже собирающихся в привычную острую фокусировку, загорелся опасный, решительный огонёк. — Фон Хеллманы в долгу не остаются, — произнесла она низким, севшим голосом, и эти слова прозвучали почти как угроза. «Я сейчас умру. Она меня убьёт. И я хочу этого. Я хочу, чтобы она меня убила, вот так, в этой кровати, в этой комнате, с этим светом. Это будет лучшая смерть в истории», — мысли Эмили путались, но тело уже отвечало, уже тянулось к Эстелле. Эстелла соскользнула с Эмили одним плавным, сильным движением. Не дав ей опомниться, она развернула её, перевернула на живот, подтянула бёдра вверх, заставляя принять коленно-локтевую позу. Пальцы Эстеллы прошлись по позвоночнику Эмили, оставляя дорожку мурашек, и она наклонилась, чтобы поцеловать выступающий позвонок на её шее, тот самый, который так красиво выпирал, когда Эмили наклоняла голову. Эмили вздрогнула всем телом и упёрлась лбом в подушку. — Твоя очередь, — прошептала Эстелла ей в затылок, и её пальцы скользнули между бёдер Эмили, находя её влажную, горячую, готовую. — Посмотрим, кто из нас громче. Кто заставит другое крыло проснуться. Эстелла вошла в неё двумя пальцами сразу: глубоко, но с той выверенной, почти нежной точностью, которая была так характерна для неё. Она знала тело Эмили как карту, знала каждый изгиб, каждую точку, каждый угол. Эмили застонала в подушку, громко и низко, и этот стон вибрировал в её горле. Эстелла двигалась в ней ритмично, сильно, но не грубо, и каждой клеточкой тела Эмили ощущала не только физическое наслаждение, острое, почти невыносимое, но и абсолютную, беззаветную нежность этого движения. — Я люблю тебя, — прорычала Эстелла, ускоряясь, заставляя Эмили извиваться и хвататься за простыни. Слова вырывались из неё вместе с дыханием, жаркие и рваные. — Я люблю тебя, чёрт тебя подери. Ты слышишь? Я люблю тебя. Ты — моя. Ты — моя, Эмили Чарлтон. Эмили кончила с коротким, почти неслышным криком, который утонул в подушке, она вжалась в неё лицом, чтобы не заорать на весь дом, и Эстелла тут же обхватила её обеими руками, прижимаясь всем телом к её спине, вжимаясь лицом в её волосы. Так они лежали несколько минут, опустошённые, дрожащие, не в силах произнести ни слова. Их пот смешивался. Их дыхание постепенно выравнивалось. Их сердца бились в одном ритме: быстром, но успокаивающемся. Наконец Эстелла издала слабый смешок прямо в волосы Эмили. — Ну вот, — прошептала она, целуя её в плечо, влажное от пота. — Теперь мы квиты. Это было… это было лучшее рождественское ебательство в истории человечества. — Ты невозможна, — выдохнула Эмили, всё ещё не открывая глаз. Её голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Я знаю. — Эстелла перекатилась на спину и утащила Эмили за собой, устраивая её голову у себя на плече. — С Рождеством, любовь моя. — С Рождеством, — прошептала Эмили в ответ и, не открывая глаз, поцеловала её в плечо. Снег за окном всё падал, лунный свет серебрил старые обои в цветочек, а где-то в другом конце дома Баронесса фон Хеллман, возможно, улыбалась во сне.

***

Утро наступило слишком рано и слишком ярко. Солнечный свет бил в окно, отражаясь от свежевыпавшего снега и заливая комнату безжалостным сиянием. Эмили заморгала, пытаясь сфокусировать зрение, и первое, что она увидела, была макушка Эстеллы, лежащая у неё на плече, и её чёрно-белые волосы, щекочущие ей нос. За ночь они спутались в один большой колтун. «Снег. Солнце. И Эстелла. Это хорошее утро. Очень хорошее. Даже слишком хорошее. Что-то должно пойти не так. Обязательно. Но пока, я просто полежу здесь ещё минуту. Одну минуту», — Эмили прикрыла глаза. Эстелла спала, приоткрыв рот, и выглядела совершенно беззащитной. Никакой брони, никакого сарказма, никаких колкостей, просто молодая женщина, разметавшаяся по подушке, уставшая и до краёв наполненная удовлетворением. На её груди, чуть ниже ключицы, краснел засос, Эмили не помнила, когда оставила его, но почувствовала укол собственнической гордости. — Эстелла, — прошептала она, легонько толкая её в плечо. — Нам нужно вставать. Завтрак в девять. — Ммм, — промычала та, не открывая глаз, и попыталась зарыться лицом глубже в её плечо, как крот. — Завтрак отменяется. Скажем, что мы умерли. Трагически. Во сне. От бренди. — Твоя мать лично придёт проверить. И тогда она увидит нас… — Эмили покосилась на разбросанные по полу пижамы, на смятые простыни, на царапины на своём плече. — В таком виде. — Тогда скажем, что мы не умерли, а просто не хотим завтракать. Или что мы медитируем. Или что у нас похмелье. Это даже правда. — Эстелла. — Ладно, ладно, — она открыла глаза и уставилась в потолок с выражением мученицы, идущей на костёр. — Боже. Ты такая ответственная. Это бесит. Я люблю тебя, но это бесит. — Ты тоже меня бесишь. Вставай. И оденься. И убери с лица это выражение «я только что трахалась и мне понравилось». — А куда его убрать? — Эстелла села и потянулась. — Оно теперь моё постоянное выражение. Через полчаса, приведя себя в относительный порядок и потратив неприличное количество времени на то, чтобы скрыть следы бурной ночи, они спустились в столовую. Эстелла надела чёрные брюки и вчерашний кашемировый свитер, который, к счастью, не помялся, а Эмили выбрала тёмно-зелёное платье, достаточно праздничное и достаточно скромное, но с высоким воротником, который прикрывал следы зубов. Эстелла при виде неё одобрительно присвистнула и тут же отдёрнула руку, которой попыталась ущипнуть Эмили за задницу, получив шлепок по ладони. — Даже не думай. Мы в доме твоей матери. — А если очень хочется?

***

Баронесса уже сидела во главе длинного дубового стола, и перед ней стоял полный рождественский завтрак: яйца-пашот, бекон, тосты, мармелад, чай, кофе, всё источало аромат, от которого у Эмили заурчало в животе. Баронесса снова была безупречна: твидовый костюм, ни единой выбившейся пряди, прямая, как шомпол, спина. При виде вошедших она отложила газету и окинула их тем самым сканирующим взглядом, от которого хотелось немедленно проверить, не осталось ли следов помады на лице. — Доброе утро, — произнесла она. — Как спалось? Вопрос прозвучал ровно, нейтрально, совершенно невинно. Эстелла, уже успевшая налить себе кофе и плюхнуться на стул, ответила с лёгкой полуулыбкой, не поведя и бровью: — Прекрасно. Я вообще не думала, что в моей старой кровати можно так хорошо выспаться, если честно. Но, знаешь, компания имеет значение. Удивительно, что скрип половиц меня совсем не разбудил. Она произнесла это так естественно, так непринуждённо, что Эмили мысленно восхитилась её актёрскими способностями. «Оскар. Ей нужно дать Оскар. Или как минимум BAFTA. За лучшее исполнение роли "невинная дочь, которая просто спала"». — Рада слышать, — ответила Баронесса и повернулась к Эмили. — А вы, Эмили? Как вам спалось в нашем доме? Надеюсь, матрас не подвёл. И тут Эмили, которая до этого момента была уверена, что полностью контролирует себя, совершила фатальную ошибку. Она вспомнила. Как спалось? Эстелла, скачущая на ней. Бёдра, опускающиеся и поднимающиеся в бешеном ритме, пряди, прилипшие к мокрым вискам, грудь, подпрыгивающая в такт. Открытый рот, хныкающий голос: «Ещё… ещё, пожалуйста. трахай меня сильнее…» Влажный, хлюпающий звук каждого движения, её крик в момент оргазма, ногти, впивающиеся в грудь Эмили, красные полумесяцы, которые до сих пор саднили. А потом её голос, низкий и севший: «Фон Хеллманы в долгу не остаются», и как она развернула Эмили, как вошла в неё сзади, глубоко и сильно… Всё это промелькнуло в голове Эмили за долю секунды, яркое, детальное, как киноплёнка на показе мод, только не McQueen, а совсем другой жанр, и она почувствовала, как кровь предательски и неудержимо приливает к щекам. — Эмили? — переспросила Баронесса, и в её голосе послышалось что-то похожее на любопытство. Или на садистское удовольствие. — Да! — выпалила Эмили, и её голос прозвучал на полтона выше обычного. — Да, спалось… очень хорошо. Санту не видели. Кровать… — она сглотнула, чувствуя, как пылают щёки, как горят уши, как предательски краснеет шея, — кровать просто замечательная. Очень удобная. Очень. Просто невероятно. Потрясающая кровать. Лучшая кровать в моей жизни. Спасибо, что спросили. Повисла крошечная, но невыносимая пауза. Баронесса смотрела на Эмили с непроницаемым выражением, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило Эмили похолодеть внутри, несмотря на всё ещё пылающие щёки. Неужели она догадалась? Неужели по её пылающему лицу всё видно? Неужели она слышала крик? Боже, они же старались вести себя тихо… хотя бы первое время. Эстелла рядом с ней издала тихий, сдавленный звук, нечто среднее между кашлем и смешком, уткнувшись носом в кофейную чашку. Её плечи тряслись. Эмили пнула её под столом, целясь в лодыжку. Эстелла поперхнулась кофе, закашлялась, прикрывая рот салфеткой, и на её глазах выступили слёзы. — Ну что ж, — произнесла Баронесса, и в её голосе, кажется, промелькнула тень сухой, как песок Сахары, усмешки. — Я рада, что кровать оправдала ожидания. Мебельщик клялся, что матрас прослужит десятилетия. Приятно знать, что он… выдерживает нагрузки. Любые нагрузки. Даже самые… интенсивные. Эмили захотелось провалиться под стол. Провалиться под стол, под пол, под фундамент, в подземные воды, в ядро Земли. Она уставилась в свою тарелку и принялась намазывать джем на тост с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба всего человечества. Щёки у неё всё ещё горели. «Она знает. Она точно знает. "Интенсивные нагрузки" Боже, я сейчас умру. Прямо здесь. За этим столом. И на моей могиле напишут: «Умерла от стыда за рождественским завтраком». И это будет честно», — Эмили вгрызлась в тост так, будто он был её личным врагом. Эстелла наконец откашлялась и промокнула глаза. — Мама, ты невыносима. — Я знаю, дорогая. Семейная черта. Передаётся по наследству. — Баронесса сделала глоток чая, и Эмили готова была поклясться, что увидела, как уголки её губ дрогнули. Определённо дрогнули.