Мягкая шкурка

Закончили рано — Бернард вернулся к себе, когда солнце ещё не начало садиться: жгло высокое небо алым над горизонтом, обещая очередную безоблачную ночь — одну из многих. Бесконечность их — он прикрыл за собой дверь, посмотрел мельком — улыбнулся: на постели его, в утренней спешке нетронутой, прямо на подушке сидел фенек, сидел очень по-человечески, выпрямив задние лапы и от скуки мерно по наволочке поскрёбывая, и Бернард не удивился: привык уже находить этого незваного гостя. — Здравствуйте. Бернард сел на краешек дивана — иррационально побоялся спугнуть, хотя зверёк этот трусостью не отличался: наглый, настырный, хитрый и — ласковый, он позволял многое. Он потянул к нему руку — решил почесать под челюстью, где у него, как у любой собаки, зудело особенно чувствительное место, но получил сначала игривый укус по пальцам: слабоватый, не до крови — и только потом дозволение прикоснуться к крошечному лисьему тельцу — и зверёк подошёл сам, пропищав что-то недовольное, лбом толкнулся в подставленную ладонь. Очаровательное создание. Если бы к Бернарду человек так ластился, он — пустое, после смерти своей дорогой Бетти он панически боялся любви, пусть иногда и желал её до боли, воруя чужое счастье, видя, как нежно держались друг друга старые супруги, как молодые возлюбленные тайком от родителей миловались в тупиковых переулках, как мать успокаивала дитя, что погналось за птицей и разбило неосторожно колено. Любовь, любовь, любовь — пусть, в Африке ничего этого не было и быть не могло, но была зато лисица с песчаного цвета шкуркой и круглыми, тёмными-тёмными глазками. Зверёк зачастил: чем дальше гнал Бернард немцев на запад, тем чаще пробирался к нему их Лис — появлялся теперь едва ли не каждую неделю, чуть стихал очередной проигранный ими бой, и не оставалось уже никаких сомнений, что это был он, и долгие годы Бернард прожил среди магглов, в маггловском мире и по маггловским правилам, а потому отлично знал, что обычные, ничем не примечательные и не связанные магией дикие животные не возвращались раз за разом к человеку, и на руки не лезли. Не лезли — а этот забрался ему на колени и привстал, удивительно жилистые передние лапки поставил на плечо и мокрым носом ткнулся под челюсть, вместо приветственного поцелуя. Ухо его, мягкое и в прикосновении бархатное, мазнуло по губам. Наверное, если это и в самом деле шалил тот самый Лис, то отношениях их зашли в какое-то странное и неправильное направление. Наверное — но если б вместо лисицы на коленях у него сидел мужчина, человек, то ничего приличного в их нынешнем положении не нашлось бы — и в этом жесте тем более. Человек. — У вас хорошее настроение? Многое выдавало в нём пустынную лисицу — ту, что носила форму и командовала целой захватнической армией: поведение, повадки, появления и исчезновения, а ещё — крошечный золотой клычок на верхней челюсти слева, чуть блестевший, стоило ему приоткрыть пасть — он зевнул, и клычок сверкнул острым кончиком. И Бернард многие таланты за арабами признавал искренне, без малодушия, но точно не изготовление вставных зубов для лисиц в пустыне. Ему пару раз попадалась немецкая газета, в ней на первой полосе красовалась фотография, уже из Африки: Роммель, одетый в смешную каску, обаятельно улыбался во все зубы, и клык — левый — у него отливал металлом. Отсвечивал, бросался в глаза. — Есть хотите? Офицеры сегодня ужинали говядиной с овощами. А на десерт у меня есть вкуснейший инжир. Золотой клычок — милая мелочь, и лисы не требовали солить им варёную говядину и сластить овсянку, непременно добавляя к ней кусок жирного местного масла, и не плакали тоскливо и жалобно, пока Бернард не выдаст чего-нибудь вкусного, и чай с бергамотом им явно не пришёлся бы по душе. И — о фельдмаршале Эрвине Роммеле говорили как о человеке солдатского нрава и скромных потребностей, аскетичном, выносливом, терпеливом — Бернарду он тоненько пищал на ухо и мелко капризничал, и имел на то полное право: из-за британцев ему самому не доходило снабжение, и времени на себя оставалось, конечно, мало. Такова война. И есть он хотел: лизнул щёку, переступил с лапы на лапу, лениво пытаясь ему на плечо забраться, прижал уши — соглашался и на свинину, и на инжир, и шею под руки подставлял безропотно — попискивал и довольно сопел, и ласку он обожал, но так, чтобы по его правилам. Бернард позволил фенеку усесться ему на предплечье, и крошечное тельце, прижавшись к груди поближе, идеально на нём уместилось — из раза в раз так, и тёплый бок грел у самого сердца. Движением пальцев свободной руки Бернард призвал из несессера чистое, чуть застиранное полотенце и свежий кусок ароматного мыла — не казённого, нет, купленного в Триполи у местных, с маслами цитрусов и лаванды, и после сытного ужина всегда шло купание, а за ним — сон, обязательно в обнимку, друг к другу близко-близко. Приманил он и тряпичный мешочек с обещанным инжиром — сушёным, приторно сладким и липковатым, как джем — спрятал в карман шорт от любопытного носа. До столовой идти было ярдов четыреста, но Бернард усадил пискнувшего фенека в свой служебный внедорожник на пассажирское сидение, завёл двигатель, поднял в воздух клубы пыли — он не ленился пройтись, но штабные офицеры их вдвоём неизменно донимали: не каждый день видели они дикого зверька, что с жадностью тянулся к человеческим рукам — лишь к его, остальных же он кусал и царапал. По столовой, расположившейся под потрёпанным камуфляжным шатром, дежурил младший офицер из штаба — наводил после ужина порядок: собирал посуду, поправлял стулья и тихонько ругался себе под нос — и лицо его Бернард помнил смутно среди шифровальщиков. Честь мальчик отдал шустро и во все глаза уставился на притихшего фенека. — Вольно. Подайте мяса, овощей поменьше. Бернард сел во главе пустого стола — это место по статусу значилось за ним, и лис остался у него на коленях, фыркнул недовольно и по предплечью царапнул капризно — потребовал поглаживаний меж огромных ушей, а от них лениво запричитал: ждать ему не нравилось. И Бернард капризность эту обожал, да — доставалась она ему одному, и перед всеми своими подчинёнными и начальниками Эрвин Роммель себя так не вёл, конечно нет, а с ним — с ним был уставшим, голодным, соскучившимся по свежей морской воде, и плевать, что в зверином теле, и держалось между ними неясное доверие: он не лазил по бумагам, не пробирался на совещания, не подслушивал — ничего подлого и несчастного не делал, прибегал просто выспаться и наесться вкусного. Бернарду интересно было, что говорил он своим подчинённым перед каждым исчезновением в пустыне на сутки. Или исчезал молча, хитрил магией? И всё-таки — Бернард признавал за собой излишнюю категоричность к сослуживцам. Он полтора года слушал от Алана про репутацию Роммеля, смеялся над солдатскими суевериями и страхами и думал, что люди чересчур любят находить себе наделённых потусторонними, как сами они говорили, силами идолов в обычных людях. Но Окинлек был прав: Роммель оказался от обычного далёк, он знал магический мир, был его частью, осколком. Они оба. Бернард считал этот мир ограниченным и скучным — вырвался из него и столько лет уже играл в скромного британца, забывал магию и пытался сына от магического мира утаить — не вышло. Повар тарелку ему вынес сам — ещё бы, он любимец среди войск, их лучший генерал. — О, снова ваш маленький друг! Было б хорошо, если бы немецкую лисицу вы смогли приручить так же, как эту. Фенек тявкнул, пискнул — выругался: это лисица себе позволяла стать на денёк ручной, капризничая перед услужливым с ним британцем, а фельдмаршал Роммель — гордец, он должен был завоевать Африку — или продержаться здесь подольше, из последних сил цепляясь за песок. Фельдмаршал Роммель ручным не был, и разговоры о войне и тычки в поражения его злили — лисица кусалась, пищала, поджимала хвост и не дожидалась с ним тогда ночи — спрыгивала с рук и убегала прочь, чтобы надеть форму и огрызаться уже бомбардировками, снарядам — кровью. Поэтому Бернард не донимал его ни войнами, ни магией — солил послушно мясо, щедро перчил, разбирал на небольшие кусочки, кормил его с рук — вилка в крошечную пасть не влезала, а есть с тарелки самостоятельно, как и полагалось собаке, он отказывался. И Бернард поднёс ему кусок мяса, ещё влажный от бульона, ароматный и мягкий, и лис прихватил его аккуратно, лизнул пальцы — зачавкал. Вот — следом кусочек вываренной в жирном бульоне белёсой дикой моркови, и Бернард шёпотом очистил пальцы, чтобы испачкать снова. Магия, магия, магия. Волшебники — снобы и зашоренные идиоты, застрявшие в прошлом — Бернард же обожал гул и грохот маггловских машин, бесконечную и свободную красоту простой, лишённой магии жизни — и тысячи способов решать повседневные задачи без неё. И он не находил страшного очарования в магических войнах, но видел его в том, как воевали магглы, и пуля, всё же, была губительнее слова. Простая и безвкусная по магическим меркам пытка изводила изощрённее круцио. А почему Роммель выбрал жить среди людей? Ради войн? Бернард удивлялся ему — думал, что их, убогих и магическому миру чужих, нашлось аж двое, и людей они сознательно выбирали — воевали по их правилам, честно, и с анимагической формой, идеально подходящий пустыне, ничего Роммелю не стоило не оставить в их штабе ни единого секрета. Что между ними? Бернард начинал видеть в этом всём что-то интимное: кормить с рук того, кто был человеком, понимать, что ему позволяют — чувствовать из-за этого странную неловкость, думать по кругу: он кормил с рук зрелого мужчину, немолодого уже, гладил его одновременно вдоль хребта, слушал довольное ворчание — улыбался, дурак, как блаженный. Фенек на очередной кусок мотнул головой — наелся, — и жалостливо, высоко запищал — так и пищали дикие твари в пустыне, что донимали солдат вечерами. — Чего вы плачете? Он поскрёбся Бернарду о карман брюк — пискнул, а в кармане — мешочек с инжиром. — Ой, я же обещал вам инжир. Местные сушили его под солнцем — получалось слаще конфет, приторно и медово, и Бернард достал из мешочка один плод, разломил напополам, съел сам и поделился с дорогим своим другом — а он инжиром зачавкал громче прежнего, стал облизываться и щуриться. Он и Бернарду к зубам лип, а тут крошечные острые клычки. — У нас по плану теперь помывка? Фенек дожевал — лёг на спину, выставил сытое пузо — всё пыльное и грязное, и Бернард погладил осторожно, не надавливая, по кругу, почесал у шеи, следом — за большим ушком, получил в ответ довольное урчание. — Может, обратитесь? Он фыркнул и — Бернарду на долю секунды показалось, что воображение его бессовестно разыгралось, — закатил глаза, чуть откинув голову назад в человеческом жесте, живом и выразительном. Потом опять мотнул головой — ожидаемый отказ, и Бернард уже месяц его просил раз разом — всё равно ж знал, кто это. Но итог был один: он не заработал доверие. — Ну конечно, простите. Пойдёмте. Месяц — тянулся декабрь, клонился к январю. Бернард опять завёл машину, десять минут — шумное вечернее море, мокрый песок, полотенце и мыло — и фенек, лениво побежавший к воде. Они гнали немцев прочь, да — очаровательная лисица проигрывала, и он начинал думать, что будет скучать, когда всё закончится: по Африке, по своей смелой и упорной армии, по хитрым немцам — и по этой зверушке и тому, кто скрывался под её личиной — и делал его жизнь на порядок интереснее и значимее. И ластился к нему по ночам нежной женой, будучи в лисьем теле. Фенек плескался теперь у берега, повизгивал и валялся в холодной воде, кусал солёные волны, пищал и фыркал — Бернард был отчего-то уверен, что в человеческой речи звуки эти текли крепким немецким матом, и как же так вышло, господин фельдмаршал, что вам спокойнее оказалось плескаться под надзором заядлого врага, а не своих солдат и офицеров? — Вам помочь? Намылить, смыть? Он не задаст этот вопрос вслух — никогда. Фенек гордо отвернулся, нырнул — зафыркал уже от воды, самостоятельный и своенравный — разозлился на свой хвост и попытался его зубками поймать, распищался — подошёл к Бернарду и боднул его мокрым лбом в голень. Каждый раз так: пищал, вредничал — потом просился, и собачьими лапами не вымоешься начисто. — Вы пахнете мокрой и грязной собакой. Это особенность вашей анимагической формы или вы просто так редко моетесь? Фенек беззлобно царапнул его клычком по щиколотке — отступил, и в закатном солнце он весь светился: маленький, хороший, аккуратный — Бернард с неудовольствием снял с себя форменные шорты, закатал рукава рубахи повыше и опустился коленями в песок у той границы, где вода мерно, раз в пару секунд, отступала — и накатывала снова, и он мог высушить потом одежду одним движением, да жуть как не любил ощущение мокрой ткани по коже. Но — лис, весь мокрый, настойчиво потёрся шкуркой о его бедро, ткнулся носом над коленом, лизнул. — Пристаёте ко мне? И снова писк — короткий, мелкий: оскорбило его, честную лисицу, такое заявление, и незачем ему тогда было тереться о Бернарда там, где не каждая женщина захотела бы к мужчине прикасаться. — Вы сегодня особенно разговорчивы. Бернард вообще не сомневался, что фельдмаршал Эрвин Роммель при нём без конца оскорблял своих руководителей и высказывал всё то, что боялся писать в дневниках и личных письмах из-за вездесущего и безмерно жестокого гестапо. У генералов его, захваченных в плен, настроения были упаднические: жалобы, недовольство властью, политическая трусость, выраженная в негромких и несмелых заявлениях о необходимости избавиться от Гитлера и всех его сподвижников разом. Убить — и они этих мыслей сами от себя боялись, одёргивали друг друга, ссорились. Бернард притянул из машины мыло, окунул его в воду, стал елозить им по чуть плешивой шкурке. Не ухаживал лис за собой — хотя сам он анимагом не был и не знал, отражала ли животная форма состояние тела человеческого, но — этот лис однозначно не лоснился и выглядел ровно так, как должен был выглядеть зверь, обречённый провести всю жизнь в мёртвой пустыне: шкурка с проплешинами, загрубевшие до корки подушечки на лапах, уставшие глазки и неровные, через один обломанные когти. Он от Бернарда отворачивался — каждый раз, позволял кормить с рук, терпел — стыдился мытья и необходимости принимать помощь и в здесь. Не нравилось ему, всё-таки, Бернарду доверять и разрешать о себе заботиться: любил он ласку и её же боялся. Настоящий дикарь. Полотенце само прыгнуло в руки — у фенека задняя лапа дёргалась, как у собаки, пока Бернард вытирал ему живот, и не получалось отогнать от себя навязчивую мысль о том, что это мужчина — зрелый, состоявшийся в жизни и в войне, его соперник. Фельдмаршал — великий военный. Стыдился его — и да, позволял, и шкурку свою досушил сам: встряхнулся, пискнул — прижался после чар сухим и особенно тёплым. Бернард к себе применил очищающее заклинание, и по телу водопадом ударили мелкие и очень щекотные иголки — приятные, и запахло почему-то дождём, и фенек больше не пищал — умаялся. В фургон вернулись быстро — на сотни раз проверенных дорогах в пустыне негде было застрять, главное — от них не отклоняться, потому что зыбучие пески на глаз от обычных ничем почти не отличались, и карты с их обозначением составлялись иногда ценою человеческих жизней. Дверь Бернард запер, чтобы адъютанты точно не залезли — лис попросился на пол и на кровать запрыгнул сам, и стал смотреть, смотреть, смотреть. Внимательно, вкрадчиво — Бернард постеснялся при нём переодеться, и вместо этого трансфигуровал пижаму из формы. Она получилась неудобной и жёсткой, но — неловкость мучила в разы сильнее. Лис разочарованно — точно разочарованно! — фыркнул и улёгся, свернулся клубочком у него на подушке — как всегда, неизменно, и Бернард лёг с ним рядом, прижался носом к намытому тёплому боку, к запаху лимона и апельсина на мягкой, бархатистой шкурке — и лис завертелся, махнул хвостом и повернулся к нему ушастой мордой. И Бернард вновь подумал, что зверушку эту узнал бы из тысячи таких же: тёмные, почти чёрные полосочки у умных-умных глазок, как смешливые морщины, особенно светлая грудка, шрамы на двух лапках — передней и задней. Лапки — у лица его теперь были острые коготки, а ещё — мокрый и холодный нос, и Бернард его поцеловал, услышал в ответ привычное ворчание — улыбнулся. Поймал себя на мысли, что сходит с ума. Может, это был дикий зверёк — простой, обычный, но особенно наглый и случайно им прирученный, а он себе нафантазировал лишнего и приставал теперь, как умалишённый извращенец, к животному, и — ему хотелось ласки в ответ, заботы и какого-то внимания, но был писк — ворчание, и страх собственных желаний. Бернард повернулся к фенеку спиной — хватит, и холодный нос ткнулся ему в затылок, послышался какой-то неясный скулёж, и с тем он засыпал — думал, думал, думал о предыдущих встречах. Почти уснул — почти, у самой границы сна с неясным звоном и хрустом — костей — тонкое и лёгкое тело у спины сменилось на тяжёлое, массивное — человеческое, горячее и обнажённое, и вместо носа к шее прижались губы, и большая мужская ладонь залезла ему под рубаху, легла на живот и наглым жестом прижала Бернарда поближе. — Эрвин? — Ш, тихо. Не болтайте: мне не нравится, что вы от нервов и неловкости совсем не замолкаете. Бернард разговаривал не из-за нервов и неловкости, он — густой немецкий акцент обозначил запоздало, что он не ошибся — и не сошёл с ума. Руки гладили — медленно, из-за загрубевшей, как подушечки лап у лисы, кожи щекотно: грудь, снова живот, бёдра — под пояс брюк, нагло и самовольно, и Бернард не возражал — пока, а наутро его от самого себя будет воротить, а пока прикосновения — ласка, желанная ласка. Лёгкий жар внутри, и — кишки точно перекрутило чьим-то кулаком: у немцев магия всегда была грубоватой и неизящной, немного варварской — она и тянулась у них от варваров и всё пыталась посильнее сойти за изящное и нежное римское искусство. Холод — меж бёдер стало липко и мокро, и это заклинание среди их старшекурсников передавалось сакральным знанием в смущённых шепотках, величайшей из тайн, Граалем — и требовало ненавязчивого, но осознанного жеста пальцев. Роммель же ничего не говорил, и ладонь его не двигалась. Он легко приспустил с Бернарда пижамные брюки, поцеловал шею снова, и плечи тоже, сухие его губы отвлекли от лёгкого и наглого толчка внутрь, распирающего и немного болезненного, и от всех, что следом — быстрых и глубоких, каких-то немного звериных — ему под стать. Пользовался — он Бернардом пользовался, и ему нравилось, невыносимо: он дрожал, жался к его груди — думал, что получил своё тепло, и когда стало совсем уж жарко, рука Роммеля сползла ниже, обхватила член — задвигалась в такт, и кожу у затылка он прикусил по-звериному, больно, и — с тем кончил. Бернард за ним — следом. Выдохнул, отодвинулся прочь, решил: Роммель уйдёт и больше не вернётся. — Я останусь до утра, если вы не против.