разлагайся, кусок мяса

с наступлением ночи, когда воздух становится неподвижен, минхо говорит: только не бойся, будет темно. главное – он рядом. поцелуй в лоб. и я не боюсь. когда иней превращается в кружевную вязь на каменных головах, минхо говорит: только не переживай, там холодно. главное – он согреет. поцелуй в нос. и мне не холодно. мне не страшно. я в безопасности с минхо. он – прелесть. это часть ритуала, когда минхо двигается размеренно: поворот влево, нога, наклон, поворот в право. и так по кругу. он никогда в этом деле не спешит. после первого броска он обычно говорит: – я тебя люблю, ты же знаешь? знаю. даже когда комочки земли попадают в нос. главное – не двигаться. да, у минхо есть свои странности. а у кого их нет? это нормально, если ты немного выбиваешься из общества. джисону может нравится это чувство, когда поглаживаешь неровности. когда пальцы колит от натянутой на костях кожи. когда все обугленные уродства вывалены на показ. но минхо не урод. нет, вы не подумайте, он не такой, каким может показаться. главное – это все из любви. поцелуй в губы. и я ему верю. как обычно это бывает: он сверху, в его руке лопата, а я играю мертвеца. руки на груди, пятки вместе. все, как он просил. чтобы все по-настоящему. к чему такая важность? просто минхо с детства привязан к мертвым. не из протеста – из верности. он ведь рос в неполной семье. а потом и вовсе остался без семьи. даже когда он кочевал из одной семьи в другую, ни один дом не смог стать тем самым. нет, вы не подумайте, минхо мальчик не злой. и никогда таким не являлся. он не такой проблемный каким может показаться. ему просто пришлось выбирать, как любить – самостоятельно. и кого – тоже. он не искал в мертвых спасения, нет же. это было повторение, запомните. конечно, без правильной инструкции его детский мозг не смог построить нужную траекторию. искаженный выбор любви и дал неправильный путь. в нем это понимание проросло едким плющом в образе мертвой матери. он любил ее живой. а мертвой еще больше. она так и осталась лежать там, на его коленях в воспоминаниях. мертвые просто были в своей окончательной неподвижности. он выбрал их не из жестокости, а из отчаянной потребности: если неподвижность похожа на покой матери, значит, в ней и есть любовь. и это казалось надежным. это казалось таким правильным, потому что другого примера у него не было. из чужих семей минхо понял: любовь должна дышать. он решил, что запомнить, как это – проявлять живую любовь, поможет ему быть там, где все. и он совместил несовместимое. минхо не врал – здесь холодно. импровизированная клетка начинает твердеть. джисон уверен, земля так и тянет из него все тепло. а он с каждым разом все податливее. выполняет все, что минхо прикажет. в основном это – умирать. да так, чтоб естественно. положение отца: неизвестно. положение матери: мертва. лежит себе в гробу паутинном, ручки на груди, пятки вместе. минхо представляет, что лежит рядом. она шепчет ему волшебные слова, а он крепче ее обнимает. только теперь она – снизу. а он – сверху. теперь это он шепчет волшебные слова и надеется, что она слушает. что она, так же как и он, боится нарушать тишину своим дыханием. он проводит пальцами по каменной голове, сметает пыль. и целует грязь два раза. вот что стало для него родным домом: вот так спать на сырой земле, свернувшись в узел. я понял, что некомфортно – это только в первые разы. кажется, что песочные стены сдавливают плечи. но потом привыкаешь. просто просишь минхо копать пошире. как обычно это бывает: он – невозможно нежен, трясется каждый раз, как первый, а я молча подыгрываю. я понял, что необычно – это только в первые разы. все со временем входит в норму. его руки осторожно задевали мои плечи, когда он прикладывал измерительную ленту. прикидывал, чтобы все было идеально. это такое важное событие – хоронить живого. и я его первый раз. мы условились, что яма никогда не будет глужбе двух метров. каждый раз новое место, а значит новая яма. каждый спуск сопровождается под чутким вниманием минхо. момент упущен, если джисон: дернется, зажмурится, пискнет или издаст любой другой звук. все сводится к простейшим правилам: стать частью его обряда, дать земле лечь поверх тебя и молчать. положение джисона: отдай, сука, свое тело, кусок мяса. я соглашаюсь. минхо всегда целует джисона ровно три раза: лоб, нос, губы. и держит за руку, когда тот прыгает вниз. и все это в глубокой ночи из раза в раз. да, минхо кажется странным. а кто нет? это нормально – получать любовь даже в извращенном виде. джисон, может, тоже ненормальный, раз позволяет ему так извращаться. но минхо не болен. нет, вы не подумайте, минхо не поступает чудовищно. в его голове это всегда с заботой. он не пытается стереть другого – он всего лишь бережно заворачивает в ту тишину, которая когда-то спасала его самого. в ту самую, когда он старался не дышать рядом с матерью. минхо не делает пауз, когда работает лопатой, он говорит: – тебе не стоит бояться, ты же понимаешь? понимаю. даже когда дышать становится единственной потребностью, а нарушать игру нельзя. главное - не паниковать. иначе во всем потерян смысл. каждый бросок песка был не актом уничтожения, а укладыванием одеяла – так, как делала это его мать. легонько накрывала покрывало, чтобы минхо не мерз. это было повторение: повторение покоя, неподвижности матери. все складывалось в уже знакомый ему ритм. и потому он никогда не спешил. он подкидывает песок и за голову, чтобы создать образ подушки. твердой, правда, подушки. в этом жесте он пытался собрать все, что знал о заботе. все, что он почерпнул из чужих семей: мягкость, тепло, защиту. он хотел, чтобы это выглядело как любовь, которую понимают живые. так он ее – любовь – обнажает. обуглено и непривычно. не все готовы так ее – любовь – получать. и это нормально. минхо ведь так это и запомнил: два коротких поцелуя в лоб и в нос. самое любимое мгновение, когда мать была жива. это был ее способ показать свою любовь. она трепала его по голове и одаривала мягкими поцелуями. когда очередная горсть земли глухо ударяется о нарастающую насыпь над телом, минхо приседает на корточки и говорит: – можешь, пожалуйста, закрыть глаза? минхо говорит: – если буду грубым, ты же понимаешь, это не со зла. он всегда предупреждает заранее. к чему такая важность? просто минхо с детства заводит разложение. не из тяги к тьме – из попытки найти форму любви. причина, по которой он кочевал из дома в дом, кроется в этом. в его странности. в его этой привязанности к всему мертвому. каждая семья, увидев это в живую, ахали. прикладывали руки ко рту, на ногах не держались. смотреть на него отказывались. это означало только одно: отказ. никто не понимал как мир минхо сужался до запаха сырой земли, до ползучей зелени, до тонкой сетки трещин и медленного распада. это фиксация полного растворения. он верил в этот неумолимый спокойный процесс: как кислеет мясо, как принимает земля, как тишина становится толще с каждым слоем земли. минхо часами мог наблюдать, как гниют вещи. каждое изменение – скромный намек. каждое пятно – осторожный шепот. он запоминал, как меняется запах. текстура. окружающий мир становился пузырем. тонкая вуаль плесени повторяла изгибы его мыслей, темные пятна ложились туда, где гасли воспоминания, а неровные вздутия пульсировали в местах, где боль еще пыталась пробиться наружу. это разрастание в нем уже нельзя было игнорировать. пышность его распада была тяжела и густа. ему не нужен другой вариант как любить. он уже знает как. в первый раз был енот. беднягу на скорости сбила машина. его так и оставили гнить на обочине. а минхо знал – это знак. минхо делал это дома. в своей комнате. тело он затолкал под кровать. дверь на замок, мысли на свободу. и лежа на полу, минхо не сводил взгляд с мертвых глаз зверя. это была знакомая тишина. и рука в его штанах трогала себя. но уже на следующие сутки в комнате стояла вонь. эта чужая семья так быстро развела панику – ахнула, руки ко рту, да на колени опустилась, – что минхо не успел сделать свои дела. ведь так он изучал себя. когда минхо заканчивает перебрасывать землю, он кидает лопату в сторону. та со звоном ударяется о каменную голову. и стоит, руки по швам. я приоткрываю веки, грубо нарушаю слова минхо и вижу, как дышит его размазанный силуэт. затем по очереди разлепляю глаза. и надеюсь, что из-за темноты минхо не заметит. снизу – полный мрак. песочные стены вокруг сплошь черны. сверху – свинцовая серость. лучи от луны очерчивают макушку минхо. его приподнятые брови и взгляд. о, этот взгляд. в его глазах мелькнул блеск. джисону такое знакомо. плакать здесь не по правилам. правило лишь одно: тишина. он замер с этой надломленностью, что вот он, – вывалил все свои уродства в ноги. в этому яму. и их приняли. и стоит он, оглушенный этим пониманием. минхо рявкает: – закрой глаза! затем быстро: – прости. прости. я слушаюсь. он осторожно спускается, скользя по черствым, мерзлым стенкам ямы. он приминает комки песка ногой. между нами толстый пласт земли. я не чувствую его вес – тело онемело. минхо твердо упирается коленями в песок. по шуршанию знаю, что происходит: он расстегивает молнию. минхо не врал – здесь темно. так, что мне никогда не виден процесс. даже лица. это всегда только звук. точнее звуки. их так много. его дыхание ускоряется, и я пытаюсь заглушить свое. он ерзает, пытается встать удобнее. слышу только как его рука где-то возле моего лица, сжимает песок, когда он приближается к концу. он кончает прямо на примятую землю. на хаотичные узоры его подошвы. и я могу только представить, как растекается его любовь. лицо минхо близко, исходит пар, когда он говорит: спасибо. неважно, что он говорит. главное – он рядом поцелуй в лоб. и я не боюсь. поцелуй в нос. и мне не холодно. поцелуй в губы. он – прелесть. с наступлением утра – времени, когда игра перестает действовать, – минхо прижимается щекой к холодной земле. он так близко. его взгляд невинно блестит, и штаны еще спущены. он шепчет: – скажи мне волшебные слова.