Семья Дель Пьеро

Субин открыл глаза от того, что маленькая горячая ладошка легла ему прямо на веко. Пахло детской присыпкой, теплым молоком и едва уловимо — металлом и дорогим парфюмом, которым насквозь пропиталась подушка. — Папа, — прошептала Енбин, её длинные ресницы щекотали его щеку. — А брат Юю опять плачет. Субин прислушался. Из соседней, тщательно звукоизолированной спальни, превращенной в детскую, доносился требовательный, басовитый (насколько это возможно для месячного младенца) плач. Рядом с ухом раздалось сонное ворчание. — Чхве Ёнджун, — тихо, но строго позвал Субин, не открывая глаз. Ворчание перешло в тяжелый вздох. Матрас прогнулся, пахнуло жаром разгоряченного альфы, и Ёнджун, не просыпаясь до конца, на ощупь притянул омегу к себе, зарываясь носом в его затылок. — Я вчера разбирался с триадой на 37-м пирсе, а потом лично считал контейнеры до четырех утра, — хриплый баритон вибрировал где-то у основания шеи Субина. — Дай пять минут. Плач усилился. В дверях спальни нарисовалась вторая фигура — маленькая, взлохмаченная, в пижаме с динозаврами. — Аппа, — Суджун, как самый старший, уже знал, что отца в доме лучше звать на корейский лад, когда речь идет о деле. — Мне в школу к восьми, и мне нужны подписанные бумаги на экскурсию в музей. И ещё Юджун хочет есть. Субин развернулся в кольце альфьих рук. За эти годы брака он научился искусно маневрировать, даже когда его прижимала к постели гора мускулов. Он коснулся губами подбородка Ёнджуна — туда, где начинался тонкий, почти незаметный шрам от давней стычки. — Подъем, Дон мафии, — прошептал он в самые губы альфы. — Твоя империя плачет. Младшая ветвь. Ёнджун резко открыл глаза. Его альфа-инстинкты, заточенные на контроль и защиту территории, мгновенно вытеснили сон, когда до слуха донесся требовательный крик новорожденного наследника. Он сел на кровати, провел ладонью по лицу, стирая усталость. Даже взъерошенный после сна, без своих идеальных стрелок на глазах, он оставался самым пугающим и одновременно самым красивым человеком, которого Субин когда-либо видел. — Доброе утро, моя маленькая катастрофа, — Ёнджун ловко подхватил Енбин на руки, усаживая на бедро. Девочка тут же вцепилась в его футболку, довольно принюхиваясь к родному запаху. — Пахнешь хлопьями. Суджун, бумаги на столе в кабинете, под пресс-папье в виде золотого пистолета. Дай мне десять минут. Субин уже накидывал шелковый халат. За месяц после родов он почти пришел в свою обычную форму, но тело всё ещё помнило странную уязвимость. Ёнджун, проходя мимо с дочерью на руках, успел перехватить его за талию, притянуть к себе и вдохнуть запах у основания шеи — ритуал, который успокаивал их обоих. Субин пах домом, сладкой выпечкой и их общим логовом, и ни одна метка в мире не могла передать эту глубину принадлежности. — Я сам покормлю мелкого, — голос Ёнджуна прозвучал уже более бодро. — А ты займись этими двумя разбойниками. А потом поговорим. Он многозначительно посмотрел на Субина. Тот кивнул, заранее зная, что «поговорим» будет означать свежую сводку о том, кто из конкурентов посмел стрелять на их территории прошлой ночью, и как это повлияет на логистику семейных обедов. Час спустя большой обеденный стол из черного дерева был полон. Суджун, уже в аккуратной школьной форме, сосредоточенно жевал тост, поглядывая на планшет с расписанием подпольных бойцовских клубов — отец учил его систематизировать информацию с детства. Енбин сидела на своем высоком стульчике и с невероятной скоростью превращала рисовую кашу в абстрактное искусство на столешнице. А во главе стола, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел самый страшный человек восточного побережья. В одной руке он держал деловую газету, а на его обнаженной груди, покрытой замысловатыми татуировками, уютно устроился месячный Юджун. Малыш был сыт, переодет и абсолютно доволен жизнью. Его пухлые пальчики бессознательно царапали чернила рисунков — извивающегося дракона и иероглифы силы. Ёнджун даже не вздрагивал, хотя крошечные ноготки были на удивление острыми. — Он считает тебя своим троном, — усмехнулся Субин, ставя перед альфой чашку с черным кофе и на секунду задерживаясь, чтобы погладить темный пушок на голове младшего сына. — Это мой главный актив, — не отрывая взгляда от колонки биржевых сводок, ответил Ёнджун. — Суджун — стратег. Енбин унаследует семейное обаяние и обойдет любого на переговорах. А этот, — он осторожно придержал спинку младенца, когда тот дернулся во сне, — этот будет сидеть на самой вершине. — А ты, значит, уходишь на пенсию через тридцать лет? — хмыкнул Субин, садясь рядом. Енбин тут же переключила своё внимание на него, протягивая перепачканную ложку с кашей: «Папа, ам!» — Никогда, — альфа наконец отложил газету. Его темные, проницательные глаза оглядели стол. Шумный Суджун, который пытался скормить сестре свою брокколи, подозревая, что в ней яд. Ёнбин, звонко смеющаяся и требующая, чтобы папа съел кашу с её ложки. И маленький комочек на груди, чье сердце билось в унисон с его собственным. Ёнджун перевел взгляд на Субина. Их взгляды встретились поверх детского гама. Альфа чуть заметно улыбнулся, и на мгновение маска безжалостного главы мафии исчезла, обнажив просто уставшего, но бесконечно довольного мужчину. — Потому что моя империя — это не территория от порта до холмов, — тихо сказал он, протягивая свободную руку и накрывая ладонь омеги. — Она здесь. Ты дал мне их всех. Субин переплел их пальцы, чувствуя, как к горлу подступает тепло. За окном их охраняемого особняка просыпался опасный и жестокий город, где имя Чхве Ёнджуна произносили шепотом, боясь эха. Но здесь, за этим столом, был только запах молока, сладкий смех их дочери и тихое сопение младенца на груди у короля. — Ешь свою яичницу, Дон мафии, — мягко улыбнулся Субин. — А то Суджун опоздает в школу, а мне нужно в парк с Енбин. И да, я перенес встречу с адвокатом на пятницу. У него, кажется, случилась пара лишних седых волос после общения с твоим советником. Ёнджун коротко рассмеялся. Дракон на его груди словно ожил от этого звука. Юджун зевнул, смешно наморщив нос, и снова затих. — Отлично. Значит, сегодня вечером у нас свободно, — альфа поднес руку Субина к губам и поцеловал костяшки пальцев, глядя прямо в глаза омеге. — Дети лягут в десять. А с десяти до полуночи мой пистолет будет в сейфе, а я — полностью в твоём распоряжении. Суджун скорчил гримасу отвращения, а Енбин захлопала в ладоши, не понимая причину, но радуясь тому, что родители улыбаются. Это была странная жизнь. Жизнь, где подгузники соседствовали с документами на перевозку оружия, а колыбельные пелись голосом, который утром мог подписать смертный приговор. Но для Субина это была единственно возможная жизнь. Потому что их гнездо было самой неприступной крепостью в мире.