Under

Вода была везде.

Холод пронизывал кожу, словно тысяча медицинских игл — тонких, как нитки, но острых, пронзающих насквозь, как стрелы. Тяжесть давила на грудь, утягивая вниз. Вода обнимала, но не для того, чтобы приласкать, — наоборот, чтобы забрать к себе, заставляя чувствовать, как лёгкие наполняются ею. Маша не боролась. Она принимала это давление, глядя сквозь толщу воды на тусклый лунный свет. Тишина раскололась. Стук сердца под водой становился всё громче, напоминая ритмичный, быстрый бас, будто выстрелы в голову. Она чувствовала на себе взгляд зелено-карих глаз, которых не видела. Но в нём не было обвинения, злости или сверлящей остроты. Она не хотела плыть на свет — он был чужим. Глубина же, тянувшая её к себе, наоборот, манила, была таинственно-желанной — о таком точно не расскажешь никому. Блондинка закрыла глаза, окончательно расслабляясь. Губы разомкнулись — она полностью отдалась аквамарину. Несколько секунд она ощущала удовольствие от того, как вода заполняет её тело, утяжеляет его, но мозг почему-то продолжал работать. Она не задыхалась, тело никак не реагировало. Веки поднялись, но глаза не чувствовали дискомфорта от соприкосновения с водой. Свет стал совсем тусклым. И вдруг дрогнул. С коротким, сухим щелчком — похожим на звук выключателя. Сердце сорвалось вниз, но не успело удариться о рёбра.

Удар.

Позвоночник вжался в матрас — слишком мягкий, слишком податливый. Вода выплеснулась из лёгких одним судорожным выдохом, а в ноздри ударил яркий, почти отрезвляющий запах: древесные ноты, мёд и горечь. Её парфюм всегда действовал на Машу по-разному: то пьянил, то отрезвлял, как нашатырь. Маша закашлялась, пытаясь открыть глаза. Спальня была в дыму — накурено чапманом. Она не успела начать соображать, как ощутила на талии чьи-то руки и горячее дыхание на шее. — Ты вся мокрая. Даша. Её голос раздался у самого уха, возле мочки — такой пьянящий, сладкий и одновременно горький, как шоколад, тающий от жары на солнце. Белый топ неприятно лип к телу, а джинсы казались тяжёлыми и холодными. Маша не осмелилась повернуть голову, лишь повела взглядом, уткнувшись в тёмную макушку под своим подбородком. Добренко, совершенно сухая и тёплая, прижималась к Маше, обжигая её кожу, и без того покрытую мурашками, своим дыханием. Петунина не знала, куда деть руки: они лежали вдоль тела — тяжёлые и бесполезные. Дыхание дрожало — от холода, смешанного со страхом. Она не могла оторвать глаз от чужих татуировок на пальцах, которые так аккуратно поглаживали её. Она была бессильна под приятной тяжестью чужого тела. Даша оторвала голову от груди блондинки. Зелёные глаза смотрели на Машу с обожанием и трепетом, о котором та и не мечтала. Петунина взволнованно сглотнула — то ли готовясь что-то сказать, то ли ожидая каких-то действий от Добренко, которая, в отличие от первой, выглядела невозмутимо. Слишком естественно. Но даже это не могло заставить девушку задуматься о реальности происходящего. — Почему ты так смотришь на меня? — улыбнулась Дарья. Но ответить не дала: мягким, приторно-сладким поцелуем она накрыла розовые губы. Лёгкий чмок последовал за первым, пока тихая усмешка Даши мелькнула между уст девушек. Когда руки Добренко скользнули вниз по мокрым джинсам, Маша наконец растаяла: коротко, с трепетом, словно этот поцелуй был первым в её жизни, она отвечала на движения чужих губ, запуская пальцы в длинные тёмные волосы. Единственным звуком в густой тишине был влажный, чуть слышный чмок. Их губы, то встречались, то расставались, но с каждым новым соприкосновением временной промежуток и расстояние между лицами уменьшались. И от этого кареглазая начинала плавится. Она физически чувствовала, как стены в комнате начинают обмякать и растекаться, а каждое прикосновение Даши становится всё более обжигающим, будто в кровь попал МДМА. Дыхание становилось тяжелее с каждым новым прикосновением. Перед глазами всё расплывалось, будто температура тела поднималась всё выше — синхронно с движениями рук Добренко. В глазах плыло. Даша давила: целовала всё настойчивее, заставляя матрас прогнуться под телом ещё сильнее. Её руки метались по телу Маши — то выше, то ниже. И Петунина поддалась соблазну. Потому что это было всё, чего она хотела, но с каждым годом закапывала в себе всё глубже. Каплан спускался ниже. Медленно, словно тянул время. Водил руками по мокрой одежде. А Маша смотрела в потолок так, как смотрят перед потерей сознания: глаза устремлены в пустоту, губы приоткрыты, веки начинают опускаться, оставляя ей лишь темноту, в которую она так не хотела возвращаться...

Мань.. Маня.

Светловолосая резко вздрогнула, отрывая туловище от постели. Грудная клетка ритмично расширялась и сжималась, словно Маша усердно бежала от кого-то или от чего-то. Карие глаза смотрели в темноту: вокруг уже привычная спальня, серое одеяло и его татуированная рука на бедре. Девушка оглянулась – на неё смотрел Юлик сонными глазами. – Ты мычала во сне, я подумал, что тебе снится кошмар. Да и ты ворочалась сильно... – сказал он. – Да... кошмар, – Маша коротко кивнула, падая головой на подушку. – Я защищу тебя от них, – прошептал на ухо Онешко, накрывая возлюбленную одеялом. Он поцеловал её в губы, а затем, обняв, уткнулся в шею, будто ласковый кот. И в это мгновение Маше снова стало противно от самой себя и чувств, которые она прятала глубоко внутри.