Ебаное животное

Сильверстоун. 52 круга ада. Десять минут до старта. Воздух дрожит от гула моторов и запаха перегретой резины. Трасса пахнет асфальтом, раскалённым до состояния сковороды, и чем-то химическим — топливом, которое смешивается с потом тысяч зрителей, собравшихся на трибунах. Всё это — знакомый коктейль, который Макс Ферстаппен вдыхал сотни раз. Но сегодня он чувствует ещё один запах — тот, который преследует его по ночам. «Bleu de Chanel». Джордж носил его всегда. И сейчас, когда Макс стоит у своей машины, надевая шлем, этот запах, словно яд, просачивается сквозь гул толпы и рёв моторов. Как воспоминание, от которого невозможно избавиться. Макс застёгивает ремешок шлема. Пальцы дрожат. Он злится на себя за эту дрожь. Он — четырёхкратный чемпион мира. Он не должен дрожать перед стартом из-за запаха какого-то ебаного парфюма. Но он дрожит. Два года назад. Спальня в Монако. 3:00 утра. Они только что вернулись с церемонии награждения. Макс был на взводе — победа далась тяжело, и адреналин всё ещё бурлил в крови. Он ворвался в спальню, схватил Джорджа за талию, прижал к стене. Без слов. Без предисловий. Только жаркое дыхание и дрожащие руки. — Ты сегодня был великолепен на трассе, — прошептал Макс, вжимаясь в него. — Но сейчас ты будешь моим. Джордж засмеялся — тихо, низко, вызывающе. — Я всегда твой, Макс. Ты просто не всегда это замечаешь. Макс впился в его шею, оставляя засосы, разрывая пуговицы рубашки. Джордж отвечал — кусал плечо, царапал спину. Они упали на кровать, сплетённые в клубок из рук, ног, губ. Это был чистый огонь. Ни намёка на холод, ни капли равнодушия. Только жар, только страсть, только желание спалить друг друга дотла. — Я люблю тебя, — выдохнул Макс, входя в него. — Я люблю тебя, Джордж. Никогда не уходи от меня. Джордж обхватил его ногами, притягивая ближе. — Никогда, — прошептал он. — Я никогда не уйду.

***

Пять минут до старта. Джордж стоит у своей машины, поправляя перчатки. Взгляд — ровный, спокойный, как вода в штиль. Внутри — шторм, но снаружи его не видно. Рассел научился скрывать всё. Особенно перед Максом. Он помнит те ночи, когда они сжигали друг друга. Помнит, как Макс шептал ему на ухо слова любви, как он кончал с криком его имени. Но теперь всё изменилось. Теперь между ними — пропасть. И Джордж стал холодным. Потому что тепло сжигает. Шесть месяцев назад. Их спальня в Монако. 4:47 утра. Макс спит на животе, раскинув руку поперёк его груди. Джордж не спит. Он смотрит в потолок и считает вдохи Макса. Ровные, глубокие. Но даже во сне Макс сжимает его так, будто боится, что он исчезнет. Джордж знает этот страх. Он сам просыпается по ночам и проверяет, здесь ли Макс. Дышит ли он. Жив ли он. Он осторожно поворачивает голову, смотрит на профиль Макса — на резкие скулы, на родинку у виска, на тёмные ресницы. Они выглядят такими невинными, когда он спит. Но Джордж знает, что его муж просыпается зверем. Тем самым, который входит в него без подготовки, кусает до крови, требует подчинения. — Зачем ты так со мной? — шепчет он в тишину. — Зачем ты делаешь мне больно, если потом целуешь меня так, будто я — единственное, что у тебя есть? Макс не слышит. Он спит. Джордж аккуратно убирает руку с груди, садится на кровати. Ему хочется закричать. Хочется разбудить Ферстаппена и спросить: «Кто я для тебя? Игрушка? Мишень? Или человек, которого ты любишь?» Но он не кричит. Он встаёт, идёт в душ, включает холодную воду и стоит под ней, пока тело не перестаёт дрожать. Когда он выходит, Макс всё ещё спит. Джордж одевается и уезжает в тренировочный центр. Не оставляя записки. Он знает, что Макс проснётся, заметит пустоту рядом, сожмёт зубы и будет злиться весь день. И эта злость превратится в страсть ночью. Так было всегда. Но сегодня Джордж не вернётся. Сегодня он уедет к себе, в свой пустой пентхаус, и будет смотреть на огни Монако сквозь стеклянную стену. Он не заплачет. Он никогда не плачет. Но внутри него будет пустота, которую не заполнит ни одна победа.

***

Стартовая решётка. Гаснут огни. Рёв моторов превращается в один сплошной вопль. Машины срываются с места. Гонка началась. Макс стартует резко — он всегда стартует резко, потому что его адреналин не знает полутонов. Он сжимает руль, чувствуя, как машина вибрирует под ним, как резина ищет сцепление с асфальтом. Он проходит первый поворот почти вровень с Хаджаром, но на выходе его подрезают — Леклер уходит в отрыв. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он теряет позицию. Мысль о Расселе вспыхивает, как искра: «Он бы на моём месте не проиграл эту позицию. Он бы закрылся идеально. Как закрывается от меня в постели, когда я пытаюсь войти без подготовки — сжимается так, что я готов кончить от одного сопротивления.» Джордж спокоен. Идеальная линия. Чистое пилотирование. Он знает, что Макс сейчас злится на себя за потерю позиции. Джордж чувствует его ярость — она доносится до него даже через толщу асфальта и железа. Его бывший муж всегда был слишком громким. Слишком ярким. Слишком живым. Но Джордж больше не поддаётся этому огню. Он научился быть холодным. Ледяным. Недоступным. Восемнадцать месяцев назад. Лас-Вегас, их первый совместный отпуск.  Джордж лежит на кровати и смотрит, как Макс мечется по номеру. Он всегда так делает, когда злится. Ходит туда-сюда, сжимает кулаки, бормочет что-то по-голландски. Джордж никак не реагирует. Он просто ждёт, пока Макс выдохнется. — Ты даже не смотришь на меня! — взрывается Ферстаппен. — Я ору тут, пытаюсь до тебя достучаться, а ты сидишь как статуя! — Ты не пытаешься достучаться, — спокойно отвечает Джордж. — Ты пытаешься сломать меня. Но я не сломаюсь. Никогда. Макс подходит к кровати, нависает над ним, тяжело дыша. — Ты думаешь, что ты такой сильный? Что ты можешь контролировать всё? Даже меня? — Я не пытаюсь контролировать тебя, Макс. Я просто не хочу быть твоей жертвой. Макс сжимает его плечи, вжимает в матрас. Джордж не сопротивляется. Он просто смотрит в глаза Макса — ровно, без страха. — Хочешь сделать мне больно? — спрашивает он. — Сделай. Это ничего не изменит. Ты всё равно не сможешь заставить меня кричать, пока я сам этого не захочу. Макс отпускает его. Отворачивается. Его плечи дрожат. — Почему ты не кричишь? — говорит он в стену. — Почему ты не даёшь мне понять, что я что-то для тебя значу? Джордж медленно садится, подходит к нему, касается его спины ладонью. — Потому что ты знаешь это. Ты знаешь, что ты для меня значишь. Но тебе нужно, чтобы я говорил это вслух. Чтобы ты мог контролировать меня, даже когда я молчу. Макс поворачивается. Его глаза красные. — Я хочу, чтобы ты кричал, Джордж. Я хочу слышать тебя. Только тебя. Никого больше. — Тогда заслужи это, — говорит Джордж. — Сделай так, чтобы я забыл, как держать себя в руках. Если ты сможешь — я закричу. Макс не ответил. Вместо этого он развернул его к стене и вошёл без предупреждения. Джордж застонал, уткнувшись лбом в прохладную стену, и прошептал: — Ебаное животное... — Тебе нравится, — выдохнул Ферстаппен ему в затылок. — Тебе всегда нравилось, когда я беру своё.

***

Макс прорывается вперёд. Он проходит шестую позицию, пятую. Сейчас он видит четвёртую — серебристую машину Джорджа. Расселл ведёт чисто. Идеальные линии, никакой грязи. Он не даёт Максу ни сантиметра. Как будто дразнит. Как будто говорит: «Ты не коснёшься меня. Ты никогда не будешь со мной. Ты — никто». Макс сходит с ума от этого холода. Он атакует на торможении в очередном повороте — слишком поздно, слишком рискованно. Его машина виляет, теряет сцепление на мгновение. Этого мгновения достаточно, чтобы Джордж оторвался ещё на несколько метров. Рассел видит, как Макс теряет сцепление. И в этот момент он чувствует нечто похожее на облегчение. «Ты снова ошибся. Ты всегда ошибался, когда пытался быть слишком резким. Тебе нужно учиться терпению, Макс.» Но в следующее мгновение он понимает, что сам хочет, чтобы Макс его догнал. Потому что без этой погони, без этого давления он чувствует пустоту. Он знает, что Макс будет преследовать его до самого финиша. Он не сдастся. И Рассел хочет этого. Хочет, чтобы Макс продолжал дышать в затылок, как тогда, когда он шептал ему на ухо: «Я доберусь до тебя. Ты никуда не денешься.» Два месяца назад. Здание суда, Лондон. Коридор с высокими потолками пахнет старым деревом и документами. Они только что подписали бумаги. Джордж идёт к выходу, не оборачиваясь. Он знает, что Макс смотрит ему в спину. Он чувствует этот взгляд — как прикосновение, как предвкушение удара. — Джордж! — голос Макса разрывает тишину коридора. Джордж останавливается. Медленно поворачивается. — Что, Макс? Макс идёт к нему быстрыми шагами. В его глазах — ярость и страх. Тот самый страх, который появлялся, когда он входил в Джорджа и видел, что тот не кричит. Что он молчит. Что он уходит в себя. — Ты не можешь просто уйти, — говорит Макс, хватая его за руку. — Ты не можешь… ты не можешь просто взять и исчезнуть. — Почему? — спрашивает Джордж. Его голос ровный, но внутри всё кипит. — Ты хочешь, чтобы я остался и продолжал быть твоей жертвой? Твоей игрушкой? — Ты не жертва! — Макс сжимает его плечи, встряхивает. — Ты — тот, кто может выдержать меня! Ты — единственный, кто не ломается! Зачем ты это делаешь? Зачем ты притворяешься, что тебе всё равно? Джордж смотрит в глаза Макса. Он видит там слёзы. Макс никогда не плачет. Никогда. — Я не притворяюсь, — говорит Джордж. — Мне не всё равно. Мне больно, Макс. Но если я покажу тебе эту боль, ты будешь использовать её против меня. Ты всегда так делаешь. Ты видишь слабость и давишь. Поэтому я молчу. Поэтому я ухожу. Макс замирает. Его руки всё ещё сжимают плечи Джорджа, но хватка слабеет. — Я не хочу причинять тебе боль, — говорит он почти неслышно. — Я хочу… я хочу, чтобы ты остался. Потому что без тебя я… я никто. Джордж поднимает руку, касается его лица. Он хочет сказать что-то тёплое, но слова застревают в горле. — Прощай, Макс, — говорит он вместо этого. — Надеюсь, ты вспомнишь меня в каждой гонке. Надеюсь, ты сдохнешь от тоски по мне так же, как я сдыхаю от тоски по тебе. Он уходит. Дверь захлопывается. Он не оборачивается. Потому что если он обернётся — он не уйдёт. А он должен уйти.

***

Ферстаппен снова видит перед собой машину Джорджа. Он дышит рвано, в такт с мотором. Сейчас он слишком агрессивен. Он знает это. Но он не может остановиться. Ты хочешь, чтобы я напал? — думает он, глядя на серебристый болид. — Ты ждёшь этого? Ты помнишь, как я входил в тебя без предупреждения? Сейчас я сделаю то же самое. Он пытается обогнать по внешней, но Джордж закрывается идеально — как закрывает ноги, когда Макс слишком резок. Узко. Жёстко. Макс вынужден сбросить скорость, и в этот момент мимо проносится Ландо Норрис. Макс теряет ещё одну позицию. Чёрт, чёрт, чёрт! Он ударяет по рулю, но ему становится легче на мгновение. Потому что в этой злости он чувствует что-то родное. Джордж выводит его из себя — как раньше, когда отказывался кончать, пока Макс не взмолится. Это та же игра. Та же пытка. Та же зависимость. Рассел слышит, как Макс атакует. Рёв его мотора проникает в уши даже сквозь шлем. Джордж не оборачивается. Он просто закрывается — идеально, чисто, как учил себя много лет назад. «Не дай ему ни сантиметра. Если дашь — он заберёт всё. Как тогда, когда забрал моё сердце.» Год назад. Их вилла в Португалии, за день до того, как они впервые подали заявление на развод.  Джордж сидит на краю бассейна, его ноги касаются воды. Закат окрашивает небо в малиновый цвет. Макс стоит у дверей, смотрит на него и чувствует, как его сердце сжимается от тоски. — Ты не пойдёшь в воду? — спрашивает Джордж, не оборачиваясь. — Я боюсь, что утону, — говорит Макс. Джордж усмехается. — Ты — чемпион мира. Ты не боишься воды. — Я боюсь тебя, — Макс подходит, садится рядом, почти касаясь плечом. — Потому что ты — единственный человек, который может сделать мне больно. По-настоящему. Джордж молчит несколько секунд. Потом поворачивается к ним. — Ты тоже умеешь делать мне больно, — говорит он. — Ты делаешь это каждую ночь. Но я всё равно возвращаюсь. Почему? — Потому что ты любишь боль, — Макс целует его в макушку. — И потому что я — единственный, кто даёт тебе именно ту боль, которую ты хочешь. Джордж смеётся, но в этом смехе слышно что-то надломленное. — Ебаное животное. Ты даже в романтике агрессивен. — А ты трахаешься с этим животным. Ты любишь мою агрессию, — Ферстаппен поворачивается, приподнимает его подбородок. — Ты кончаешь быстрее, когда я груб. Ты никогда не скажешь это вслух, но я знаю. — Ты ничего не знаешь, — Джордж встаёт, отходит на шаг. — Ты думаешь, что знаешь меня? Ты даже не знаешь, сколько раз я плакал, когда ты уходил, потому что я не мог выносить эту твою любовь. Макс замирает. — Ты плакал? — Да, — Джордж смотрит на него. — Я плакал. Но ты никогда не увидишь моих слёз. Потому что тогда ты подумаешь, что можешь делать со мной всё, что захочешь. Ты и так уже делаешь. Но если я перестану сдерживаться — я сломаюсь полностью.

***

Макс заезжает на пит-стоп. Механики меняют резину на хард. Он сидит в кокпите и смотрит, как мимо проносится машина Рассела — тот не заезжал в боксы, у него другая стратегия. Это риск. Это вызов. «Он играет в мою игру, — думает Макс. — Он рискует так же, как я. Он не хочет победы. Он хочет, чтобы я гнался за ним. Чтобы я чувствовал, как он ускользает. Как тогда, в Лондоне.» Два месяца назад. Лондон, за два дня до суда. — Я подписал, — Джордж протягивает папку. Его рука не дрожит. — Ты знаешь, что это правильно. — Правильно? — Макс хватает папку, читает, сжимает пальцы. — Мы убивали друг друга в постели, Джордж. Мы сжигали себя дотла каждую ночь. Это было живо. А теперь ты хочешь, чтобы я жил в этом... холодильнике? — Мы не можем быть вместе, — Джордж делает шаг назад. — Мы разрушаем всё, к чему прикасаемся. Я хочу тебя. Внутри меня всё кричит, чтобы ты схватил меня за волосы и трахнул прямо здесь. Но завтра ты снова будешь смотреть на меня как на врага. Я устал быть твоим врагом в постели. — Ты всегда был моим врагом! — Макс швыряет папку на стол. — И я тебя за это любил! Ты — единственный, кто мог выдержать меня. Кто мог дать мне отпор. Ты — ебаное чудо, Джордж. Ты это понимаешь? Джордж молчит. Потом подходит, берёт лицо Макса в ладони, целует — зло, яростно, кусая губу. — Прощай, Макс, — шепчет он у самых губ. — Надеюсь, ты вспомнишь меня в каждой гонке. Он уходит. Дверь захлопывается. Макс остаётся один в пустой квартире, которая пахнет «Bleu de Chanel». Ферстаппен выезжает из боксов, давит на газ до упора. Машина бросается вперёд, но Рассел уже далеко. Разрыв между ними растёт. Круг за кругом, до финиша, Макс видит только его хвост, ускользающий на поворотах. Как пальто, которое он пытался удержать в коридоре суда. Как губы, которые он уже не мог целовать. На последних кругах Ферстаппен сходит с ума. Ярость снова застилает его глаза. Джордж финиширует вторым. Расселл уходит в отрыв, который невозможно сократить. Макс проигрывает — чисто, без контакта. Это хуже, чем авария. Это ощущается как день, когда Джордж ушёл, оставив на столе ключи. Но в этом проигрыше есть что-то новое. Макс видит, как Джордж выходит из машины — и в его глазах мелькает искра. Та самая искра, которую он пытался погасить холодом. Она всё ещё там. Она никогда не угасала.

***

Макс срывает шлем, швыряет перчатки на капот. Его комбинезон пропитан потом, сердце колотится в горле. Он смотрит на табло, видит своё имя на последних строчках — и выше, на второй, имя Джорджа. «Ты сделал это. Ты победил меня. Чисто. Холодно. Как тогда, когда подписывал бумаги.» Он хватает бутылку с водой, делает глоток и чуть не давится — потому что в этот момент рядом с ним оказывается Джордж. Тот стоит в двух метрах, идеальный, как будто не было этих 52 кругов ада. Лёгкая улыбка на губах. Идеальный контроль. Но Макс замечает это. Дрожь в уголках губ. Блеск в глазах. Джордж пытается быть холодным, но внутри него — тот же огонь. Тот самый огонь, который они зажгли не сколько лет назад. — Отличная гонка, — говорит Рассел. Официально. Для камер. Словно с насмешкой. — Пошёл ты, — шепчет Макс. Для него одного. Джордж слегка наклоняет голову, будто приглашая за собой. Потом отворачивается, идёт к подиуму, поправляет форму. Его руки не дрожат. Ни один мускул на лице не выдаёт эмоций. Макс сжимает бутылку так, что пластик хрустит. Рассел слышит, как Макс говорит «пошёл ты». Он чувствует этот шёпот, как удар в спину. Но он не оборачивается. Он продолжает идти к подиуму. Его шаги размеренные, ровные. Внутри — буря. Ему хочется развернуться, броситься к Максу, вцепиться в его комбинезон и закричать: «Как ты смеешь! Как ты смеешь после всего, что было, злиться на меня!» Но он не кричит. Он идёт к подиуму. Улыбается камерам. Стоит ровно. Когда они остаются вдвоём в коридоре, Джордж чувствует запах Ферстаппена — он пропитал его одежду. Он вдыхает его, и воспоминания накрывают волной. Та ночь в Монако, когда он уехал, оставив Макса в пустой постели. Как он плакал тогда в машине. Как он хотел вернуться. Но он не вернулся. — Ты снова уехал от меня, — шипит Макс. — Ты знал, что я не выдержу твоей стратегии. Ты — как всегда, холодный, расчётливый... Джордж медленно поворачивается. Он смотрит спокойно, но в уголках его губ дрожит усмешка. Внутри него что-то ломается. Лёд трескается. — А ты — как всегда, горячая голова. Ты думаешь, я хотел победить тебя? — А что ты хотел? Чтобы я сдох от злости? Джордж делает шаг вперёд, почти касаясь грудью груди. — Я хотел, чтобы ты вспомнил, как я выгляжу, когда ты кончаешь. Как я кричу. Как я кусаю тебя. Потому что, Макс, я скучаю по этому. Я скучаю по тебе. И я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня в этом признаваться. Он говорит это ровно. Спокойно. Но внутри его голос срывается в крик: «Почему ты не понял этого в Лондоне?! Почему ты позволил мне уйти?! Почему ты не остановил меня?!» Макс смотрит в его глаза. В них нет спокойствия. Только боль, скрытая за улыбкой. И огонь. Тот самый огонь, который он пытался погасить холодом. — Тогда иди со мной, — говорит Макс. — Сейчас. Не думай. Джордж не отвечает. Просто поворачивается и идёт к служебному выходу. Макс — за ним.

***

Дверь захлопывается с глухим стуком. Комната — стандартный номер, стерильный, безликий. Но через пять минут здесь пахнет ими — потом, адреналином и «Bleu de Chanel». Макс не даёт Джорджу опомниться. Он хватает его за плечи и швыряет на кровать, нависая сверху. Его дыхание тяжёлое, глаза горят той же яростью, что и на трассе. — Ты хотел, чтобы я вспомнил, как ты выглядишь, когда я кончаю? — говорит Макс, наклоняясь к самому уху. — Сейчас я сделаю так, чтобы ты вспомнил, как ты выглядишь, когда кончаешь ты. Когда ты ломаешься подо мной. Джордж пытается вывернуться, ударить, но Макс перехватывает его руки, заламывает над головой, прижимая к подушке. — Не сопротивляйся, — рычит Макс. — Ты проиграл мне на трассе? Нет. Ты выиграл. Ты уехал от меня. Ты сделал мне больно. Теперь я сделаю тебе больно. По-настоящему. Ты этого хочешь, я знаю. Джордж смотрит на него снизу вверх. Его глаза тёмные, зрачки расширены. Он не говорит ни слова, но его тело дрожит — от страха или от желания, он сам не понимает. Холод, который он так долго носил в себе, тает. Остаётся только жар. — Ты дрожишь, — усмехается Макс. — Я не видел тебя таким с Монако. Помнишь Монако? Когда ты уехал, оставив меня одного в постели, я хотел тебя убить. Он отпускает руки Джорджа, но вместо того чтобы отстраниться, он сжимает его челюсть, заставляя смотреть на себя. — Ты будешь делать то, что я скажу. Открой рот. Джордж медленно разжимает губы. Его взгляд не отрывается от глаз Макса. Он ненавидит этот момент — момент подчинения. Но он не может сопротивляться. Тело помнит то, что разум отказывается признавать: он хочет этого. Хочет, чтобы Макс сломал его. Хочет снова чувствовать огонь. — Хороший мальчик, — шепчет Макс, расстёгивая джинсы. Его член уже твёрдый, пульсирующий. Он проводит головкой по губам Джорджа, дразня, заставляя того открыться шире. — Ты скучал по нему? Скучал по тому, как я беру тебя в рот? Признайся. Джордж молчит, но его язык касается головки, обводит её, втягивая в рот. Макс входит резко, глубоко, заставляя Джорджа подавиться. Руки вцепляются в его волосы, направляя, задавая темп. — Вот так, — выдыхает Макс, запрокидывая голову. — Вот так я хочу тебя. Немого и послушного. Как тогда, когда ты молчал в коридоре суда. Ты думал, я не видел, как ты хотел меня ударить? Как ты хотел закричать? Ты не умеешь кричать, Джордж. Ты только шепчешь. Сейчас ты будешь шептать моё имя. Он двигается быстрее, глубже, почти грубо, не давая Джорджу передышки. Джордж задыхается, его глаза слезятся, но он не отстраняется. Его руки сжимают бёдра Макса, впиваясь ногтями в кожу, как будто он пытается удержать его или разорвать. — Стой, — вдруг приказывает Макс, резко выходя из его рта. — Стой. Я хочу смотреть, как ты кончаешь. Он переворачивает Джорджа на спину, садится сверху, прижимая его бёдра к матрасу. Его рука находит член Джорджа — твёрдый, горячий, пульсирующий. Макс сжимает его, проводит пальцем по головке, собирая выступившую смазку. — Ты хочешь кончить? — спрашивает он, водя рукой медленно, мучительно. — Хочешь почувствовать мою руку на себе? Джордж кивает, кусая губу. Он пытается толкаться в руку Макса, ускорить темп, но Макс сжимает его основание, останавливая. — Нет, — говорит он. — Не так быстро. Ты кончишь только тогда, когда я скажу. Его вторая рука ложится на шею Джорджа — медленно, почти ласково. Пальцы смыкаются, надавливая на яремную вену. Джордж чувствует, как кровь пульсирует, как кислород перекрывается. Его дыхание становится прерывистым, глаза расширяются. — Ты любишь это, — шепчет Макс, сжимая чуть сильнее. — Я знаю. Ты всегда любил, когда я душил тебя. Ты не говорил мне об этом, но я чувствовал, как ты кончал быстрее. Как ты дрожал. Это твой главный фетиш, Джордж. Ты хочешь, чтобы я лишил тебя воздуха, чтобы я сделал тебя беспомощным. Джордж пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. Его тело выгибается, руки хватают простыни, пальцы впиваются в ткань. Ферстаппен продолжает водить рукой по его члену — медленно, ритмично, сжимая и ослабляя хватку на шее в такт движениям. — Кончи, — командует он, сжимая сильнее. — Кончи для меня. Сейчас. Джордж чувствует, как мир начинает темнеть. Кислород уходит, заменяясь огнём в лёгких. Он видит только глаза Макса — тёмные, горячие, как угли. И в этот момент, когда сознание начинает ускользать, оргазм накатывает — ослепительный, разрушительный, заставляющий его тело выгнуться дугой. Он кончает с хриплым, надрывным криком — впервые за долгие месяцы он кричит. Холод уходит. Остаётся только пламя. Макс ослабляет хватку, давая воздуху ворваться в лёгкие Джорджа. Тот жадно глотает кислород, его тело дрожит, мышцы подёргиваются в послеконвульсиях. — Видишь? — шепчет Макс, наклоняясь к его уху. — Ты умеешь кричать. Ты умеешь кончать. Со мной. Подо мной. Тебе нужно только, чтобы я выбил из тебя этот крик. Джордж открывает глаза. В них — ярость и желание, смешанные в один коктейль. Он хочет ударить Макса. Он хочет обнять его. Он не знает, чего хочет больше. — Ты... ты ублюдок... — выдыхает он. — Я знаю, — Макс усмехается. — Но тебе это нравится. Он поднимается, переворачивает Джорджа на живот, вжимая его лицом в подушку. Его пальцы скользят по бедрам, раздвигают ягодицы. Он не спрашивает разрешения. Он никогда не спрашивает. — Ты готов? — говорит он, прижимаясь членом к входу. — Я не буду ждать. Ты не будешь просить. Ты просто примешь меня. Джордж пытается напрячься, сопротивляться, но Макс входит в него одним резким, глубоким толчком. Боль пронзает его тело, смешиваясь с остатками оргазма, с адреналином, с тем невыносимым чувством наполненности. — Чёрт... — стонет Джордж, впиваясь ногтями в подушку. — Теперь ты мой, — Макс двигается грубо, без ритма, без нежности. Каждый толчок заставляет Джорджа вжиматься в матрас, каждый толчок — напоминание о том, кто здесь главный. — Ты всегда был моим. Ты просто не хотел это признавать. Он наклоняется, кусает его плечо — сильно, до крови. Джордж вскрикивает, но не отодвигается. Он прикусывает собственную губу, чувствуя металлический привкус — и в следующий момент Макс впивается зубами в его шею, прокусывая кожу. — Помнишь Монако? — рычит Макс, двигаясь быстрее, глубже. — Когда ты уехал, оставив меня в постели, я хотел убить тебя. Я хотел ворваться в твой пентхаус и сделать тебе больно. Так, как ты делаешь мне больно каждую гонку. — Ты... ты и так делаешь мне больно... — выдыхает Джордж, чувствуя, как мир начинает терять чёткость. — Ты всегда делаешь мне больно... Макс берёт его за волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгнуть спину. — Ты любишь эту боль, — говорит он. — Признай это. Скажи это вслух. — Я... — Джордж сглатывает, чувствуя, как Макс проникает глубже, почти до основания. — Я люблю... когда ты делаешь мне больно. — Почему? — Потому что тогда я знаю, что я твой. Что тебе нужен я. Только я. Макс замедляется на мгновение. Его пальцы ослабляют хватку на волосах, и он прижимается грудью к спине Джорджа. — Я скучал по тебе, — шепчет он. — По твоей ненависти. По твоей боли. Ты — единственный, кто может выдержать меня. Ты — единственный, кого я хочу. Он снова ускоряется, вбиваясь в Джорджа с той же яростью, с какой он атаковал на трассе. Джордж ловит ритм, толкаясь навстречу, его тело дрожит от переизбытка ощущений. Макс кусает его снова — теперь в лопатку, оставляя кровавый след. — Я не могу без тебя, — говорит Макс, и в его голосе слышится что-то надломленное. — Ты слышишь? Я не могу дышать без тебя. Но я не могу и быть с тобой. Потому что мы убиваем друг друга. — Тогда... убей меня... — шепчет Джордж. — Сделай это. Я хочу, чтобы ты сделал это. Макс обхватывает его шею рукой снова — не сжимая, просто держа, чувствуя пульс. — Я не убью тебя, — говорит он. — Я буду делать тебе больно каждую ночь. Потому что только так я могу быть рядом с тобой. Он входит в него ещё несколько раз, глубоких, почти грубых, чувствуя, как Джордж дрожит под ним. И когда он кончает — горячо, заполняя его собой, — Джордж кончает следом, в пустоту, без прикосновений, только от ощущения Макса внутри себя. Они падают в кровать, тяжело дыша. Пот смешивается с кровью на их коже. Холод исчез. Остался только огонь.

***

Они лежат в тишине, слыша только собственное дыхание. Макс не убирает руку с шеи Джорджа. Рассел не отодвигается. — Ты скучал по этому? — спрашивает Джордж в тишину. — Да, — говорит Макс. — Каждую ночь. Каждую гонку. — И что нам делать? Ферстаппен поворачивает его лицо к себе, смотрит в глаза. — Нам делать то, что мы умеем. Бороться на трассе. Любить. И снова бороться. Пока мы живы. Джордж молчит. Потом тянется к нему, целует — мягко, почти нежно, впервые за долгие месяцы. — Я попробую, — говорит он. — Но если ты сделаешь мне больно снова... — Я сделаю, — перебивает Макс. — И ты сделаешь мне больно. И мы будем возвращаться друг к другу. Потому что мы не умеем по-другому. Они лежат в темноте, обнявшись, слыша дыхание друг друга. Снаружи шумит Сильверстоун, но внутри этой комнаты — их собственный мир, построенный на ярости и любви, на ненависти и нежности. Утром Макс стоит у окна, смотрит, как Джордж садится в такси. Тот оборачивается, и на мгновение их взгляды встречаются. Джордж поднимает руку — не машет, просто держит ладонь открытой. Макс касается стекла ладонью в ответ. «Ты — единственный, с кем я готов быть на равных, Джордж. И я не хочу с тобой мириться. Я хочу с тобой воевать. Всегда. Потому что в этой войне я жив.» Такси уезжает. Макс остаётся один. Но он знает, что вернётся. Что они оба вернутся. На следующую трассу. В следующую ночь. Потому что без этого — они уже никто.