Не уходи

Париж в октябре выдался серым. Не дождливым — просто уставшим, как дорогая вещь, которую носили слишком долго. Андреа стояла у входа в Гран-Пале, сжимая в руке фотоаппарат, и чувствовала себя так, будто вернулась на место преступления. Она не была здесь три года. Точнее — три года, четыре месяца и двенадцать дней. Она могла бы поклясться, что перестала считать, но цифры впились в память, как заноза, которую невозможно вытащить. — Энди, ты идешь? — крикнул Марк из очереди. — Выглядишь так, будто на похороны собралась. — Вспоминаю прошлое, — ответила она, выдавив улыбку. Марк подмигнул. Он был молодой, восторженный, еще не знающий, что через полгода будет спать по три часа и считать кофе едой. — Ты же работала в Runway? Легенда. Там всё идеально, наверное? — Что-то вроде, — сухо ответила Андреа, проходя мимо него к турникетам. — Только экспонаты кусаются. Она почти не врала. Она просто очень старалась не думать о том утре, когда в последний раз выходила из здания на Мэдисон-авеню. Тогда казалось, что она выдохнула свободно — впервые за год. Через месяц она поняла, что это была не свобода. Это была пустота. Она оставила там что-то важное, и до сих пор не могла понять, что именно. Марк что-то весело щебетал у нее за спиной, но Андреа уже не слушала. Она смотрела в стеклянный купол Гран-Пале, который пропускал внутрь холодный октябрьский свет, и чувствовала, как внутри разливается липкое, тяжелое предчувствие. Она знала, что Эмили будет здесь. Знала, когда соглашалась на командировку. Надеялась, что Париж — слишком большой город для случайных встреч. Но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую она старательно игнорировала последние три года, она знала правду. Она хотела ее увидеть. Зал гудел. Под высоким стеклянным куполом смешивались крики организаторов, щелчки затворов, звон бокалов с шампанским. Пахло дорогими духами, потом и дешевым кофе из автомата в холле. Подиум был выстроен в виде спирали, и первые гости уже рассаживались по местам, шурша платьями и сверкая украшениями. Андреа пробиралась в пресс-зону, лавируя между операторами и ассистентами, когда ее взгляд случайно скользнул по центральному ряду. И сердце замерло. Эмили сидела в третьем кресле слева. Андреа узнала бы ее даже в полной темноте — по линии челюсти, по тому, как она держит спину, по тугому узлу рыжих волос на затылке. Ни одного выбившегося локона, ни одной небрежной складки на безупречном костюме. Раньше на ней всегда было что-то кричащее — зеленый, красный, кислотно-желтый. Теперь — пыльно-розовый, приглушенный, элегантный. Строгий. С длинными рукавами, закрывающими запястья. Эмили что-то говорила соседке, чуть наклонив голову. Андреа видела ее профиль, знакомый до боли, и вдруг поняла, что забыла, как надо дышать. «Она меня не заметит, — пронеслось в голове. — Могу просто уйти. Сказать Марку, что плохо себя чувствую. Развернуться и уйти. Сейчас.» Она сделала полшага назад. Споткнулась о чей-то штатив. Оператор выругался. Эмили поправила манжету — рассеянное, почти автоматическое движение. На одно мгновение обнажилось запястье, худое, с выступающей косточкой, и Андреа почему-то заметила это. Но не придала значения. Все в этом зале выглядели неестественно. Эмили медленно повернула голову. И их глаза встретились. Мир вокруг исчез. Андреа перестала слышать гул голосов, крики организаторов, музыку, которая начала играть в динамиках. Остался только стук собственного сердца, где-то в ушах, гулкий и тяжелый. Она видела, как Эмили смотрит на нее — три секунды, четыре, пять. На лице ни тени удивления. Только холод. Только та самая маска, которую Андреа научилась расшифровывать за год работы в Runway. «Она злится», — поняла Андреа. — «Она давно знала, что я могу здесь появиться. И готовилась к этому моменту». Губы Эмили чуть дрогнули. Не улыбка — скорее гримаса, которую она не потрудилась скрыть. Андреа заставила себя сделать шаг. Потом второй. Потом третий. Она шла сквозь ряды кресел, обходя фотографов, не сводя глаз с Эмили. Внутри всё дрожало. Эмили не встала. Она даже не повернулась к ней всем корпусом — просто чуть склонила голову набок, разглядывая приближающуюся Андреа с таким видом, будто рассматривала манекен. Взгляд прошелся по дешевому пиджаку, по растрепавшимся волосам, по отсутствию макияжа. Оценивающе. Холодно. — Андреа, — произнесла она, когда та остановилась. Голос был сухим, как шелест бумаги. — Какая неожиданность. — Привет, Эмили. — Андреа ненавидела то, как дрогнул ее собственный голос. — Давно не виделись. — Три года, два месяца и двадцать один день. Кажется. — Эмили сделала паузу. — Я не считала. Андреа сглотнула. Ей стало жарко. И холодно одновременно. Она чувствовала, как под пиджаком выступает пот, хотя в зале было не больше двадцати градусов. — Ты хорошо выглядишь, — выдавила она. Это была правда. Эмили выглядела безупречно. Как картинка. Как выставочный экспонат, за стеклом. Слишком идеально. Слишком неподвижно. — Льстишь, — отрезала Эмили. — Ты решила вернуться в мир моды? Политика не кормит? — Я здесь на неделю. По работе. Журналистское задание. — На неделю. — Эмили медленно повторила эти слова, и в ее голосе появилось что-то странное, почти задумчивое. — Какая жалость. Я думала, ты останешься. Вечно от нас убегать — это у тебя, кажется, хорошо получается. Андреа почувствовала, как щеки заливает краской. Удар был точным, и Эмили знала об этом. — Я не сбегала, — сказала она, сжав зубы. — Просто решила, что это не мое. — Читала твои статьи. — Эмили наконец повернулась к ней всем корпусом. Теперь они стояли почти вплотную, разделенные только бархатным ограждением. — Очень честные. И очень скучные. — Эмили, может, выпьем кофе? Поговорим? — Андреа понизила голос, почти перешла на шепот. — После всего… — Поговорить о чем? — перебила Эмили. — Как ты меня сдала Миранде? Как исчезла из моей жизни, даже не попрощавшись? Или о том, что ты просто сделала вид, что мы никогда не были знакомы? Она выделила последнее слово. — У меня нет времени на это. — Прошу тебя, — Андреа сделала шаг вперед, почти переступив барьер. — Мы же были… — Подругами? Эмили усмехнулась. В смехе не было веселья. Только усталость. Глубокая, выжженная усталость, которую она уже не пыталась скрыть. — Подругами не исчезают. — Я пыталась связаться с тобой, — тихо сказала Андреа. — Писала тебе. Несколько раз. Эмили на мгновение замерла. В ее взгляде мелькнуло что-то — может быть, удивление. Может быть, боль. Но она быстро взяла себя в руки, и на лице снова появилась та же ледяная маска. — Правда? Всего одно слово. Короткое. Колючее. Андреа открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Перед глазами всплыла коробка под кроватью. Первое письмо — сразу после увольнения, полное извинений, написанное за полночь, когда ей казалось, что она задыхается. Второе — через месяц, короткое и гордое, в котором она оправдывалась, хотя никто не спрашивал. Третье — через три, в котором она просто написала: «Я скучаю. Я не знаю, что делать с этим чувством». Она ни одно не отправила. Эмили смотрела на нее, и в этом взгляде читался вопрос. Андреа не могла ответить. Она молчала. Эмили первой отвела глаза. И когда она заговорила снова, голос звучал ровно — слишком ровно, как у человека, который долго учился не показывать слабость. — Время, — сказала она. — Знаешь, как его мало. Особенно на разговоры с тобой. Она резко встала. И на мгновение пошатнулась — еле заметно, так, что любой другой принял бы это за движение. Но Андреа видела, как Эмили оперлась рукой о спинку кресла, как пальцы сжались на бархате. А потом она выпрямилась, одернула пиджак, поправила воротник, и всё прошло. Андреа открыла было рот, чтобы спросить, но Эмили уже говорила: — Начинается показ. У тебя работа. У меня — тоже. Предлагаю сделать вид, что этой встречи не было. Она уже собиралась сесть обратно, но задержалась на мгновение. Посмотрела на Андреа, и в этом взгляде было столько невысказанного, что у Андреа сжалось горло. — И, Андреа. — Эмили бросила это через плечо, не оборачиваясь. — Постарайся не попадаться мне на глаза до конца недели. Она села. И в ту же секунду соседка справа повернулась к ней с вопросом, сияя улыбкой. Эмили ответила — дежурно, вежливо, идеально. Андреа стояла и смотрела на нее. Она видела, как Эмили кутается в палантин, хотя в зале было душно. Как она потирает ладони, пряча их в длинных рукавах. Как медленно, словно через силу, перелистывает программку. «Всегда мерзнет», — отметила Андреа. И тут же вспомнила, что раньше было наоборот. В офисе Runway Эмили вечно снимала кардиган, жаловалась на жару, ходила с голыми руками, поправляя браслеты. «Просто устала, — сказала она себе. — Неделя моды — это всегда ад». Ведущий объявил начало показа, и Андреа наконец заставила себя развернуться. Она почти бегом добралась до своего места в пресс-зоне, села и уставилась на подиум. Не видя ни моделей, ни нарядов. Перед глазами всё ещё стояла Эмили. Ее холодный взгляд. Ее усмешка. Ее голос, который дрогнул на слове «подругами». Андреа заставила себя дышать ровно. Вытащила блокнот, чтобы записывать заметки, и случайно выронила старую визитку Runway. Картонка упала на пол, и Андреа наклонилась поднять ее. Визитка всё ещё лежала в боковом кармане пиджака — она клялась себе, что выбросила все, но эта, видимо, затерялась. Она уже хотела сунуть ее обратно, но заметила на обратной стороне надпись. Острый, мелкий почерк. Чернильный маркер. Три слова. «Не опаздывай. Никогда.» Андреа уставилась на них. Она помнила эту визитку. Эмили бросила ее на стол в первый день стажировки, когда Андреа опоздала на пятнадцать минут. Тогда она восприняла это как шутку. Как напоминание быть идеальной. Эмили даже усмехнулась тогда, и Андреа подумала, что это просто еще один способ ее задеть. Но сейчас, глядя на эти слова, она чувствовала что-то иное. Что-то, чему не могла дать название. Она подняла глаза и нашла взглядом рыжую макушку Эмили, которая сидела впереди, прямая и недосягаемая. Андреа сжала визитку в кулаке. Острый край картона впился в ладонь. «Не опаздывай. Никогда». Она вспомнила, как смеялась тогда. Как думала, что это просто очередная прихоть Эмили. Как не придала значения. И впервые за три года ей стало по-настоящему страшно.