Lupus lupō homo est

Так почему же трепещут все перед Ним? У Него нет таких сильных ног, как у нас, у Него нет ни крыльев сокола, ни ловкости ласки, ни зубов лисицы, и все же Он стал самым сильным из всех. Ибо Он — великий борец!

Ф. Зальтен, «Бемби»

Хэмфри брал разгон. Титанический маятник закидывал его на небывалую высоту, слегка снижался и вновь набирал её. Стоя двумя ногами на перекладине, он трепетно сжимал руки, вовсе не желая увеличивать амплитуду этих качелей и прокручиваться «вокруг мира». Было в этой ужасной идее, конечно, что-то притягательное — притягательное к палубе. Хэмфри стоял в вороньем гнезде и свыкался с качкой. Уже неделю он занимал позицию помощника капитана. Это добавляло хлопот, конечно. Слишком много хлопот. За эту неделю Хэмфри — мистер Ван-Вейден — уже успел переосмыслить конкретные пункты своего морального кодекса и, в не меньшей степени, некоторые личные убеждения. Как же страшны были эти качели! Тут уж точно, держись крепче: улететь можно было не на ровно стриженный газон, а в холодное, ревниво-волнующееся море, которое принимало каждого нового любовника со своей пышущей пеной страстью.Однако здесь всё ещё было лучше, чем внизу. Внизу оставался Волк. Ларсен заставлял его думать слишком много. Слишком. Ворочаясь в неприветливой койке помощника Хэмфри подолгу не мог уснуть, набрасывая мысленный скелет этого дикого зверя. Однако скелет не справлялся с тяжестью ситуации и трещал. Нужно было придать этим размышлениям плоти, набить чучело ватой и пришить высушенную шкуру. Но чем дальше Хэмфри шёл в этот лес, тем голоднее, тем живее становились волки — Волк! — и тем больше им не нравилось пребывать музейными экспонатами. Им хотелось мяса вместо ваты, верёвок сухожилий вместо прочных хлопковых ниток. И Хэмфри продолжал думать о волках — иногда не только наяву. Об их острых глазах, острых клыках; о тонком разрезе губ и подозрительно изящной форме носа. В конце концов Хэмфри раз за разом просыпался в холодном бреду и с одной откровенно плотоядной картиной в голове — прекрасным в лунном свете телом Волка Ларсена. И Хэмфри пытался сбежать от этой мысли, ему нужно было перескочить с этого парящего в звенящей пустоте его разума островка на другой, и он брал разгон, чувствуя, как уходила из-под ног земля, а затем прыгал. Мгновение полёта, и он уже хватался руками за другой островок. Тяжело дыша, он закидывал на него ногу за ногой и осторожно отползал от края. Осыпавшиеся от его неосторожного прыжка камушки падали ему (уже не метафорическому) на голову остаточными отзвуками тревоги, но он быстро стряхивал их с волос. Хэмфри поворачивался. Этот островок был чуть выше, и с него хорошо было видно тот, с которого он только что сбежал.Там стоял он сам, замерший в позе, которую принял минуту назад: заледеневший в пространстве образ, сделавший первый шаг к своему побегу. Его сознание ещё туда вернётся, вернётся к этой мысли, как бы сильно испуганный Ван-Вейден не боялся бы повторения такого опыта, и этому образу предстоит то же, то же самое, но пока что он был освобожден от ужасного конца — его ждал ужас без конца. Это были скáчки на месте. Длинные и нудные. Ван-Вейден пересекался с ним по двадцать раз на дню, он видел каждое размеренное движение его широких плеч, вздымающихся вместе с грудной клеткой на вдохе. Он видел слишком многое. Затаившись в кустах, он с охотничьей выдержкой наблюдал за волком — за Волком. Волк мог погоняться за зайцем, глупым, дерзким животным; волк мог впиться зубами в бок гордого северного оленя, дикий рёв которого заставлял кровь стынуть и твердеть под побелевший от страха кожей. Хэмфри держал ружье, Хэмфри следил за диким зверем, Хэмфри достаточно было выгадать момент и спустить курок… Но Хэмфри не стрелял. Хотя, безусловно, мог бы, хотя ему, безусловно, жаль было смотреть на то, как пушистые создания мучаются. Потому что это был его волк. Зверь ещё не знал об этом, он ещё верил в надежную мощь своих пропитанных и окроплённых кровью зубов. Но Ван-Вейден уже приближался. Выбирая влажную от дождя и грязи листву себе под ноги, он двигался вглубь чащобы, всё дальше к опушке, свыкаясь c лесными правилами. Слух подвёл его. Он не ждал нападения со спины. — Мистер Ван-Вейден, — Хэмфри ощутил руку на плече, — близится охота. — Да, сэр, — Волк был прав. — Это значит, мистер Ван-Вейден, — Ларсен буквально развернул его лицом к себе. Голубые глаза сверкнули, выделяясь на его симметричном лице. У волков не бывало голубых глаз. Голубые глаза были у лаек, они были у хаски. Голубые глаза были у хороших и добрых собак. Но Хэмфри слышал этот вой. Стоя посреди леса, он прислушивался к болезненным завываниям где-то в глубине ночи и пытался продраться сквозь чащу к их источнику. Раздавался хруст. Засохшие ветви ольхи, орешника и редкие кусты вереска неприятно гнулись, впиваясь в высокие голенища охотничьих сапог; заросли крапивы хлестали по коленям. Луна пыталась осветить ему путь, но высокие кроны деревьев лезли ей под ноги и мешали толком помогать. Настойчиво, нудно ухал сыч, ночь за ночью неизменно твердя одно и то же, неизменно беспокоясь исключительно о своей персоне. Ван-Вейдену было плевать. Где-то там, где-то в той стороне, куда он так спешно нёсся, его ждал волк — его Волк. Он напрягал слух и напрягал зрение, напрягал шестое чувство — восьмое чудо света. Он брал разгон, подлетая на небывалую высоту, слегка снижался и вновь набирал её. И он нашёл. Бело-серая собака, утомившаяся от воя, уныло тявкала, уткнув морду в лапы. Ей было плохо. Очень плохо. Временами она испуганно перекатывалась с боку на бок, как делают обычно собаки при игре, вываливая чистую шерсть в грязи. Хэмфри подошёл ближе, и собака замерла, принюхиваясь. Затем, расслабившись, она покорно поджала хвост, сладко и покорно приветствуя своего спасителя. Благодетель брал дородное пёсье тело и обнимал его, трепля за ухом и нежно целуя в лоб. — Всё в порядке, — приговаривал он, поглаживая пса. — Это пройдёт, подожди немного. Собака чутко посмотрела на него. Глаза её в последний раз сапфирово сверкнули и потухли, прикрываясь. — Останешься? Ларсен, не открывая глаз, сжал его ладонь, и Хэмфри присел на край кровати, зная, что головная боль ещё долго продержится. — Останусь. Хэмфри совсем скоро свыкся с качкой.