Модель красива, художник влюблен

Лучи солнечного света слепят прямо мне в глаза сквозь школьные окна. Я невольно щурюсь и тут же случайно провожу кисточкой по руке. На ней остается грязно-синий след. Сидящая достаточно рядом, чтобы увидеть это, но и достаточно далеко, чтобы сохранять личное пространство, блондика лепечет что-то про то, какой же я неаккуратный и протягивает мне салфетку. Она, конечно, не специально ведь, шутливо. . или намеренно? Или она и хотела меня оскорбить? Даже если не хотела, это было обидно. Я и так уже понял насколько бездарен. У Ани всегда картины красивыми получаются. Мне до нее далеко, она профессионал уже. Знает светотень, теорию цвета, построение, анатомию, умеет цвета и композиции подбирать. Я начинаю сравнивать наши работы взглядом. Аня вообще везде талантлива, в рисовании, в гимнастике, в музыке, в общении, лишнего не скажет, не будет истерить, по крайней мере обычно. Но сейчас далеко не "приятно" сидеть в ее компании, несмотря на то, сколько времени мы всегда проводили вместе. Размеренные линии, приятные цвета, правильное построение, правильное расположение теней и освещения. Все правильно и хорошо. . работы Ани всегда были и будут куда лучше моих. Я слышу рядом громкие и смех и речь, что заставляют меня слегка отвлечься от мыслей. Рядом с Долговой стоит Кафка и уже толи подкатывает, толи просто шутит, по нему всегда непонятно. Они смеются и весело разговаривают. . про меня? Или про меня они в целом забыли? Они даже внимания на мое присутствие не обращают. Шутят про что-то, я даже не слушаю, просто продолжаю рисовать. Аня талантливее меня, Кафка смешнее меня. Я бы тоже хотел быть похожим на них, они много чего умеют и у них все получается хорошо. Взгляд метается к композиции с холста и к холсту с композиции. В поле моего зрения постоянно попадает Сато, чуть ли не скачущий перед Аней под ее хохот. Было ожидаемо, что оба выберут кого-то получше меня. Я кладу кисточку и осматриваю мольберт раз за разом, проходясь по каждому участку несколько раз. Вспоминаю картины, которые видел на выставках. Вспоминаю комплименты Кафки, Ани, Лукиных. . На мое плечо ложится маленькая женская ладонь. Долгова, улыбаясь, что-то говорит. Я не особо понимаю, да и не стараюсь. Слышу только громкие возгласы Сато, побуждающие меня идти вместе с ними, куда? Зачем? Аня, видимо почувствовав мое нежелание после того, как я начал отговариваться, ссылаясь на незаконченную картину, сказала, что мне не обязательно провожать ее, тем более если я этого не хочу. Меня оставили одного. Одного в кабинете, где только уродливый холст и я. Взгляд переходит на мольберт. Я рву его на несколько частей, которые благополучно оказываются на полу. На следующем листе мне не нравится даже постановка. Его ждет такая же участь. Олеся будет ругаться за пустую трату листов . . наверно. Я рисую знакомый силуэт. Женственное, нежное лицо, длинные волосы, утонченная фигура. Аня красива и мила. Не то, опять не то. Модель хороша, художник бездарен. Холст оказывается просто установленным у стены, не порван, не на полу, ей бы это не понравилось. Вырисовываю другое лицо. Даже без цвета его можно узнать. Кафка по-своему красив. И душой и лицом, он хороший, постоянно помогает и старается чтобы всем было весело, красиво улыбается и всегда хорошо выглядит. Я вырисовываю черты его лица, улыбку, губы, глаза. Впервые ловлю себя на мысли, что мне нравится та картина, которая нарисована мной. Или нравится не картина, а тот, кто на ней изображён? Почему я просто не мог порадоваться за счастье Ани и Кафки? Хотя бы промолчал и не расплакался, как последний идиот. Все равно сейчас же чувствую влагу на глазах. Лучше мне в целом им не мешать своим существованием. Везет, что они ушли. Увидели бы и начали бы стыдить за такое. Я все равно начинаю спешно вытирать слезы рукавом, будто еще немного и кто-то застанет меня в таком состоянии. В школе уже никого давно нет, но все же. Даже солнца не видно почти, начинает темнеть, сколько я уже тут сижу? Я слышу шаги. Размеренные, но при этом достаточно спешные. Мне становится страшно. С одной стороны хочется, чтобы кто-то успокоил, с другой стороны это мерзко. Слезы мои мерзкие. Теперь осталось только рваное дыхание за спиной. Я начинаю дрожать и медленно поворачиваюсь. Кафка громко пытается отдышаться, будто бежал до этого кабинета как до спасения своей жизни. Его взгляд метается с меня на все обрывки и листы. Наконец переходит на мольберт. Его глаза расширяются настолько, будто его удивление сейчас превышает все прошлые шокирования раз в десять. Какой же стыд. Я отворачиваюсь и так, будто это конкурс на скорость, переворачиваю холст чистой стороной. Дрожу еще сильнее. Весь заплаканный и красный, напротив рисунка с Сато сижу и дрожу. Как же позорно. . Кафка подходит ближе. Тянется к листу. Я не стараюсь его остановить, но слегка прижимаю рисунок к поверхности мольберта. Его фиолетовые глаза осматривают каждый кусок холста. Я морально готовлюсь к тому, что меня высмеют и опозорят. Он хвалит меня. Стук сердца настолько громкий и быстрый, что я уже будто теряю сознание. Сато тут же проговаривает шутку, не важно какую, от него все хорошо. Мы смеёмся в унисон. Кафка проводил Долгову до дома, подрался с парой бездомных собак, котобубликов и мармеладных медвежат и прибежал ко мне, согласно его рассказу.