in the heat where you lay

      Илья просыпается весь в поту от сна, который забывает, едва открыв глаза.       Сначала он не узнаёт комнату, залитую серебристым лунным светом, проникающим через окна от пола до потолка, которые окружают её со всех сторон, а жалюзи опущены лишь наполовину. Но почти сразу он узнаёт спящее рядом с ним тело, по-кошачьи свернувшееся калачиком. Они оба обнажены после того, что Илья может описать не иначе как страстный секс, который закончился всего несколько часов тому назад. Грудь Шейна вздымается и опускается с каждым тихим выдохом через слегка приоткрытые губы.       Тепло разливается в груди Ильи, когда он вспоминает, где находится, но ещё важнее то, что у него теперь есть собственное место в летнем домике Шейна Холландера на берегу озера, куда не пускают никого, кроме ближайших родственников, — место, вырезанное для него, как идеальный отпечаток тела Ильи на дорогом матрасе с эффектом памяти. А ещё парень, которого он любил на протяжении десяти лет, наконец лежит рядом с ним и дышит ему в шею. Самое приятное, что он всё ещё будет здесь утром, когда они оба проснутся с первыми лучами солнца.       Глаза Шейна двигаются под закрытыми веками, и Илья, чувствуя, как сдавливает грудь, наблюдает за ним. Какой же он милашка, когда спит: нос подрагивает, нога закинута на Илью, а подбородок уткнулся в сгиб его плеча. Он не смеет пошевелиться, хотя рука, на которой лежит голова Шейна, онемела и покалывает.       Илья не знает, сколько уже времени любуется им. Несмотря на то, что сейчас середина ночи, он чувствует себя таким бодрым, так остро ощущающим каждое прикосновение. Он до сих пор не может поверить, что это его жизнь, и если бы он не был так бодр, то подумал бы, что всё ещё спит.       Особенно когда Шейн шепчет что-то, похожее на его имя. Его взгляд перескакивает с губ Шейна на его веки, которые всё ещё закрыты, — да, он крепко спит. Ему кажется, что он ослышался, но Шейн повторяет это снова, чуть громче, растягивая слоги в приглушенном стоне. Затем его бёдра сдвигаются, и Илья чувствует, как твёрдый член любимого упирается ему в тазовую кость, стремясь к соприкосновению.       Илья ощущает, как кровь приливает к его коже, словно морская пена, бурлящая на приливе, что разбивается о берег. В его мозгу происходит короткое замыкание, а рука под головой Шейна напрягается. Илья ещё раз проверяет, действительно ли тот спит, и убеждается, что да. С его губ срывается тихий звук, когда он прижимается к шее Ильи. Часть его хочет разбудить Шейна, но он замирает, язык становится ватным.       Шейн выглядит таким милым, его лицо расслаблено, брови сведены от удовольствия, вызванного какими-то прекрасными образами, которые мелькают у него перед глазами. Через мгновение, когда миллион мыслей загромождает его мозг, как монетки в банке, Илья решает, что не стоит его будить. Он знает, что Шейн терпеть не может, когда его будят посреди такого сна, а если ему снится Илья, то тем более.       Илья боится пошевелиться или прикоснуться к нему. Он ведёт себя так, будто вообще не просыпался, потому что знает, что Шейн этого хочет. Единственное, что он себе позволяет, — это согнуть руку в локте и провести пальцами по волосам, издав тихий стон. С изумлением и восторгом наблюдает за тем, как Шейн снова и снова подаётся бёдрами к его телу, но угол наклона слишком велик, чтобы чтобы он кончил. — Давай, малыш, ты справишься.       Мягкое подбадривание, произнесённое шепотом, срывается с губ раньше, чем Илья успевает его остановить. Он чувствует, как вторичное разочарование скапливается в его животе, словно густой сироп, медленно просачивающийся по венам.       К его полнейшему изумлению и радости, Шейн действительно реагирует на звук его голоса, и Илье кажется, что это похоже на звон будильника, доносящийся из двух разных плоскостей реальности, потому что Шейн всхлипывает и крепче обхватывает Илью за талию, снова прижимаясь к его бедру. Илье кажется, что он вот-вот либо вспыхнет, либо расплавится на матрасе, а в ушах у него звенит от безудержного восторга. — Ты чертовски милый. Так отчаянно нуждаешься во мне, даже во сне, — бормочет Илья, уткнувшись ему в макушку. Губы расплываются в улыбке, когда Шейн снова всхлипывает и прижимается губами к коже Ильи — не целует, но приоткрывает губы и вздыхает.       Илья просто в восторге, думая обо всём том, чем он сможет подразнить Шейна, когда расскажет ему об этом утром. На самом деле он не хочет, чтобы Шейн кончил вот так, полагая, что тот в конце концов остановится, возможно, перевернётся и начнёт грезить о чëм-то другом. Может быть, его воображаемая версия Ильи волшебным образом превратится в цветущий луг или гигантский мешок с картошкой, и его член обмякнет, и Шейн снова погрузится в спокойный сон. — Илья… Пожалуйста, трахни меня, я хочу тебя, м-м-м…       Слова такие невнятные и бессвязные, но безошибочные, и, блядь, Илья едва не кончает. Он кусает собственный кулак, его член напрягается, прижимаясь к голому животу. Затем он принимает сомнительное решение, чувствуя себя немного мясником, который смотрит, как бездомная собака выпрашивает еду под дождем. Самое меньшее, что он может сделать, — это бросить ей кость.       Затаив дыхание, Илья придвигается к нему, стараясь не задеть голову Шейна, и прислоняется к нему, притягивая его к себе. Шейн инстинктивно прижимается к нему, его колено оказывается между ног Ильи, а бёдра наконец находят опору в его бедре.       Шейн ахает, его пальцы дёргаются на животе Ильи, а бёдра подаются вперёд с ещё большим напором. С губ срываются маленькие охи, пока он прижимается к телу Ильи, и тот чувствует, как его сердце бьётся о грудную клетку, соревнуясь с каждым прерывистым вздохом.       Мысли словно наполнены дымом. Ему жарко, у него кружится и, может быть, он немного не в себе. Илья хочет разбудить его, перевернуть, придавить к матрасу весом своего тела и услышать, как он снова просит его член тем же хриплым, приглушённым голосом. Но ему кажется, что он не может пошевелиться, кости покалывает, и они налились тяжестью, как будто их заменили на бетонные.       Илья дышит вместе с ним, поворачивает голову и касается губами его лба, блестящего и горячего.       Вдруг Шейн издаёт высокий горловой стон, и Илья чувствует, как у него снова дёргается член. Он задаётся вопросом, проснётся ли Шейн после оргазма или просто вздохнёт и прижмëтся к нему, удовлетворённый и обмякший, оставив Илью бороться с его пульсирующим членом, пока он не успокоится настолько, чтобы снова заснуть.       Ему всё равно; он просто хочет, чтобы Шейну было хорошо, чтобы его версия из сна любимого заботилась о нём так же, как Илья всегда старается заботиться о нём наяву. Видя, как Шейн раскачивается, прижимаясь к его телу, и скулит, как раненое животное, Илья вдруг хочет заплакать. Он так сильно его любит, что не может поверить, что это происходит, что это из-за него. — Вот так, Шейн, возьми его. Хочу увидеть, как ты кончишь для меня, малыш, — шепчет он, просто чтобы проверить, слышит ли его Шейн, просто чтобы проверить, сделает ли он это.       Мозг трещит, как заезженная пластинка, когда губы Шейна прижимаются к его плечу, выговаривая имя Ильи, а затем его бёдра замирают, и влажное тепло разливается по бедру Ильи, покрывая его кожу.       В этот момент глаза Шейна резко открываются, и Илья слегка отшатывается. Он не может притвориться, что спал, поэтому откидывается на подушку и смотрит на Илью широко раскрытыми глазами, а по его щекам разливается румянец. Их обоих бросает в жар, и Илья чувствует, что должен извиниться, но всё, что он может из себя выдавить, — это русский мат. — Боже мой, — бормочет Шейн. Его голос хриплый ото сна, но в нём всё равно слышится недоумение и шок. Илья видит, как даже в лунном свете по его щекам разливается жаркий румянец. — Быть того не может…       Секунду они просто пялятся друг на друга. — Хороший сон? — спрашивает Илья. И это звучит куда более развязно, чем он хотел, — это не игривый подкол, а скорее отчаянное желание. — Отьебись. И дай мне салфетку, — ворчит Шейн. Илья немного расслабляется. Он слегка смущен, но не расстроен.       Илья молча делает то, о чём его просят: тянется к тумбочке и неуклюже достаёт из коробки одну лишнюю салфетку. — Ну прости. Ты выглядел таким счастливым. Я не мог тебя остановить, — говорит Илья. Он чувствует себя виноватым за то, что наблюдал, за то, что был там. Но не настолько, чтобы подавить в себе это грëбаное возбуждение, от которого сводит живот.       Шейн заканчивает вытираться и выбрасывает салфетку в мусорку, а затем падает на подушку. — Ты такой извращуга, — бормочет он, а потом заливается смехом. — И это говорит тот, кто только что кончил мне на ногу, как озабоченный подросток, — возражает Илья.       Он чувствует, как расслабляется, и тоже начинает смеяться, уткнувшись лицом в плечи Шейна и покусывая их мускулистую кожу. — Расскажешь, что тебе снилось? — бормочет Илья, когда они приходят в себя и сливаются воедино, а мир вокруг них замирает. Он чувствует, как его член снова наливается, теперь, когда их тела прижаты друг к другу, а Шейн под ним такой тёплый и возбуждëнный. — М-м. Ты, — бормочет Шейн, его губы изгибаются в улыбке, глаза закрываются, он ëрзает под Ильёй, и по спине Ильи пробегает тёплая волна, когда его тело прижимается к его члену. — Что я делал? — спрашивает Илья, его губы находят пульс Шейна, смыкаются вокруг него и нежно посасывают. — Блядь… Э-э… ну, ты был на мне. Вот так, — говорит ему Шейн. — Ты целовал меня и разговаривал со мной. Всё как-то размыто, если честно. Я просто помню, как услышал твой голос и мне стало так хорошо. — М-м-м, — довольно мычит Илья. Он на пробу двигает бёдрами, чувствуя, что Шейн всё ещё рядом, и с его губ срывается тихий стон. — Знаешь, а ведь ты просил меня трахнуть тебя. Говорил «пожалуйста» и всё такое. — Да пошёл ты. Нихуя я не просил. — Клянусь могилой отца, что просил.       Шейн вскрикивает, небольно ударяя ладонью по спине Ильи. — Ты такой противный. — Но это же правда. Я просто сказал правду, — настаивает Илья. — Срань господня, — Шейн зарывается лицом в шею Ильи, его колени поднимаются, чтобы обхватить бёдра Ильи, и он полностью прижимается к нему, их тела соединяются, как две половинки пазла. — Это было чертовски горячо. Посмотри, как твоё тело реагирует на меня. Ты используешь меня, чтобы кончить во сне, прямо как животное. Я так тебе нужен, да? — дразнит Илья.       Он находит ленивый ритм, прижимаясь бедрами к внутренней стороне бедра Шейна, и у него перехватывает дыхание от этого трения. — Блядь, да! Ты мне нужен, всегда нужен, — шепчет Шейн.       Илья позволяет их дыханию смешаться в тишине, прежде чем вспоминает, как пиздецки сильно он хочет его поцеловать, и делает это, лихорадочно проникая языком в его тёплый рот, ощущая вкус сна на его языке. Он чувствует, как Шейн снова твердеет под ним, и просовывает руку между их телами, чтобы погладить его, обхватывает его яички и тычет средним пальцем в его дырочку. — Спорим, ты всё ещё открыт для меня. Я мог бы войти в тебя прямо сейчас, — размышляет Илья, просовывая палец дальше первой фаланги и слушая, как прерывается дыхание Шейна от стона. — Да… Да, пожалуйста. Трахни меня, Илья, — выдыхает он.       В его мозгу словно щёлкает выключатель, едва он слышит это. Илья больше не может ждать ни секунды. Он нащупывает смазку, которая, конечно же, всё ещё валяется на тумбочке, опрокинутая на бок, куда он небрежно бросил её ранее. Подумав, он садится, чтобы достать презерватив, но Шейн останавливает его, положив руку ему на плечо. — Нет, давай так. Хочу почувствовать тебя, — говорит он, тяжело дыша.       Илья ругается, дрожащими руками открывает смазку и устраивается между ног Шейна, раздвигая его бёдра и обнажая дырочку. Он согревает смазку пальцами, прежде чем ввести в него два пальца, — хотя бы для того, чтобы почувствовать, проверить сопротивление.       Шейн выгибает спину и издаёт низкий стон, зажав руки под головой. Илья разгибает пальцы, а затем вытягивает их, чтобы смазать себя. Свободно обхватив пальцами основание члена, он возвращается в исходное положение, прижимаясь к Шейну и опускаясь на него всем весом.       Ноги Шейна вяло обхватывают его бёдра, а рот приоткрывается, когда Илья прижимает головку к его дырочке, медленно вводя её внутрь. Они оба стонут в унисон: Илья — низко и глухо, а Шейн — протяжно и прерывисто.       Илье так чертовски хорошо, что он едва сдерживается, чтобы тут же не войти в него на всю длину. Если бы его кости не были такими тяжёлыми, он бы сел на колени и трахнул его, закинув лодыжки себе на плечи, приподняв бёдра любимого над матрасом, чтобы войти в него как можно глубже.       В таком положении он едва может удержаться, чтобы не раздавить его, поэтому довольствуется лёгким ритмом, совпадающим с его собственным сердцебиением. Шейн издаёт самые прекрасные стоны на свете, а Илья обхватывает его голову руками и зарывается пальцами в его волосы.       Ему нравится чувствовать под собой, так близко, его тело — такое тёплое и мягкое сверху… и такое твёрдое внизу. Он думает, что мог бы оставаться так всю ночь, независимо от того, кончит он или нет, просто надёжно спрятавшись внутри него. Он не может представить себе более безопасного места.       Илья ощущает, как быстро приближается к оргазму, и это неудивительно, ведь он всегда так легко возбуждается. Он мог бы наблюдать, как Шейн складывает носки, загружает тарелки в посудомоечную машину или сосредоточенно чистит зубы, и чувствовать, как в животе разливается тепло, а член в штанах становится каменным, как по команде.       Ощущать его бесстыдное желание, когда он во сне трётся о ногу Ильи, выстанывает его имя и подчиняется его шëпоту, было почти невыносимо. Ладно. Чего уж там. У Ильи не было шансов продержаться дольше пяти минут.       Он замирает и внезапно кончает в Шейна, выдыхая его имя, хватаясь за его бедро и заглушая беспомощные стоны его ртом. Он думает, что теперь они квиты: оба слишком быстро теряют контроль в объятиях друг друга.       Илья не знает, сколько времени провёл на Шейне, полностью отключившись от мыслей. Ему даже кажется, что мягкое дыхание Шейна могло бы убаюкать его, ведь он всё ещё внутри, а Шейн такой влажный, тёплый и полный его спермы.       Шейн стонет под ним, и это приводит Илью в чувство. Он приподнимается, чтобы дать любимому вздохнуть, и медленно выходит из него. Он не ждёт, пока из него потечет, и сразу засовывает два пальца, направляя их к точке G Шейна. Тот вскрикивает и выгибает спину, а Илья прижимается к нему сбоку и ласкает его так, как ему нравится, наблюдая, как предэякулят стекает по его животу.       Шейн кончает, когда Илья медленно и томно скользит вниз по его телу и берёт его член в рот, обхватывая его губами и двигая головой, пока ласкает его пальцами и массирует простату. Илья с довольным стоном проглатывает его сперму, в последний раз поглаживая его пальцами, прежде чем убрать их и заменить языком.       Шейн вскрикивает, и Илья, как можно старательнее, вытирает его, зная, что ему не понравится ощущение спермы на простынях, хотя он и хотел бы оставить её внутри.       Илья падает рядом с ним, по-прежнему тяжело дыша, без сил после потрясающего секса, и чувствует, как остатки пульсации отдаются в животе. — Чëрт… Я так сильно тебя люблю, — говорит Шейн в звенящую тишину.       Илья отвечает ему по-русски, покрывая поцелуями его шею, взглядом прослеживая полоску лунного света, падающую ему на челюсть; прижимается к своему парню и позволяет звуку его дыхания погрузить себя в сон без сновидений, в котором целая звёздная ночь танцует на изнанке век, прежде чем он отдаëтся своим мечтам. Последняя мысль, которую улавливает Илья, словно самую сладкую колыбельную, — это то, что он не хочет просыпаться без него рядом, такого тёплого, настоящего и родного.       И самое главное — его.       Настолько, насколько это возможно.