Двое в клетке

Мишу забрали из общей камеры в четырнадцать лет. Тогда он ещё пытался спорить, говорил, что не убивал ту женщину, просто проходил мимо, просто был похож на фоторобот. Ему не ответили. Просто надели наручники и увезли в колонию для несовершеннолетних, а оттуда — во взрослую тюрьму на пожизненное. Он не знал нормальной жизни. Не знал, каково это — просыпаться по звонку будильника, а не по удару дубинки по решётке. Не знал женского голоса, не знал, как пахнет дождь на свободе, не знал даже многих слов. Когда за ним пришли в лабораторию, он не сопротивлялся. Он уже давно перестал спрашивать «за что». Он привык подчиняться. Ему дали отдельную комнату. Маленькую, белую, с койкой. Принесли хлеб и воду. Миша съел всё за минуту — привычка из колонии, где еду отнимали, если не съедал быстро. Он лежал на койке, смотрел в потолок и не думал ни о чём. Мысли были пустыми, как эта комната. На следующее утро его перенесли. Камера была больше. Серые стены, бетонный пол, в углу — матрас, заляпанный чем-то тёмным. И в центре, на цепи, прикованной к полу, сидел он. Зверь был ростом под два метра. Антропоморфный волк, серо-чёрный, с жёсткой шерстью, которая топорщилась на загривке. Мускулистые плечи, когтистые пальцы, длинная морда с жёлтыми глазами. На морде — тяжёлый металлический намордник с замком. Из-под намордника торчали клыки, влажные от слюны. Миша сглотнул. — Сними с него намордник, — сказал голос из динамика. — И запомни: если он нападёт, ты не имеешь права защищаться. Миша не спросил «почему». Он подошёл к зверю медленно, как подходят к раненой собаке — не глядя в глаза, протягивая руку ладонью вверх. Когти дрожали, когда он нащупал замок. Щелчок. Намордник упал на пол с глухим металлическим звуком. Волк смотрел на него. Жёлтые зрачки расширились. И он вцепился Мише в предплечье — не сильно, не до крови, но так, что пальцы-когти сомкнулись вокруг кости. Рывок. Миша пролетел полметра и ударился спиной об угол. Волк навис над ним, дыша горячим, влажным воздухом, обнюхивая шею, волосы, лицо. Миша не дышал. Он смотрел в потолок и ждал. Но волк не убил. Он просто стоял, прижимая Мишу к полу, и нюхал. Долго. Потом отступил, лёг в углу на матрас и закрыл глаза. Миша сидел в углу до вечера. Кровь в руке пульсировала, но он не шевелился. Прошло несколько месяцев. Миша привык. Привык к запаху шерсти, к тяжёлому дыханию по ночам, к тому, что волк — его назвали Майклом — просыпался в одно и то же время и смотрел на него из темноты. Они не говорили. Майкл издавал звуки — рычание, скулёж, иногда низкое урчание в груди, похожее на мурлыканье. Им приносили еду два раза в день. Миша делился. Он брал свой хлеб, ломал пополам и протягивал Майклу. Тот сначала не брал, смотрел настороженно. Потом начал принимать. А ещё через месяц — начал пододвигать свою миску к Мише, чтобы тот поел первым. Так они и жили. Два зверя в одной клетке. А потом начался брачный период. Миша заметил это по запаху. Он не знал, что запах может быть таким — густым, тёплым, сладковато-мускусным. Он пропитал всю камеру. Майкл стал беспокойным — ходил кругами, тёрся спиной о стены, поскуливал. А когда смотрел на Мишу, в его жёлтых глазах появлялось что-то новое. Что-то голодное. Им принесли презервативы и смазку. Миша смотрел на прозрачный пакет, который просунули через люк. Внутри — тюбик и три серебристых квадратика. Он взял один. Рассмотрел. Тонкая резина, маслянистая на ощупь. И тут он заметил. На одном из презервативов, прямо на кончике, была крошечная дырочка. Миша поднёс его к свету, который пробивался из вентиляции. Маленький прокол, почти незаметный. Но Миша видел. За стеной, за стеклом, учёные переговаривались. Миша слышал их голоса — они не скрывались. Они думали, что он тупой зверь, который не понимает слов. — ...если его сперма попадёт внутрь, беременность наступит с вероятностью девяносто процентов. Даже у мужчин. — Но он же порвётся, если плод начнёт расти. — Ну, на кесарево он сдохнет — так и так. Главное, чтобы плод выжил. Миша сжал презерватив в кулаке. Он не знал, что такое «беременность» в полном смысле. Он знал только, что это означает что-то, что растёт внутри. Что-то, что может его разорвать. А значит, если не сделать этого, учёные просто убьют его и возьмут другого заключённого. Выбора не было. Он положил дырявый презерватив на матрас. Взял смазку. Снял штаны. Лёг на живот и начал разрабатывать себя. Боль была привычной — он научился терпеть боль в колонии. Но внутри было холодно и пусто. Он закрыл глаза, вдохнул запах Майкла — тягучий, тёплый — и заставил себя расслабиться. Пальцы двигались медленно, осторожно. Он представлял, что это не смазка, а просто вода. Что это не подготовка к чему-то, а просто гигиена. Но тело помнило — по ночам, когда Майкл прижимался к нему, тёрся, дышал в затылок, Миша просыпался в поту. Он справился. Лёг на спину и уставился в потолок. Пульс стучал в висках. На следующее утро Майкл проснулся первым. Он смотрел на Мишу долго, тяжело. Потом встал, подошёл, взял с матраса презерватив. Надел. Миша видел, как его пальцы-когти дрожат, как он мнёт резину, надевая её на себя. Член у Майкла был большим — тёмным, с заострённым концом, покрытый жёсткой шерстью у основания. Майкл навис над Мишей. Он не был агрессивным. Он был... осторожным. Впервые за все месяцы он заговорил — низким, хриплым голосом, почти шёпотом: — Ты готов? Я попытаюсь быстро. Как всегда... Миша не ответил. Он просто развёл ноги. Майкл навис сверху, упёршись ладонями по бокам от его головы. Его тень накрыла Мишу целиком. Он наклонился и провёл языком по щеке Миши — шершаво, влажно, пахнуло слюной и тёплым дыханием. Потом он поцеловал его — первый раз за всё время. Клыки осторожно коснулись нижней губы, и Миша почувствовал, как сердце пропустило удар, а в груди разлилось что-то странное, липкое и тёплое, что он не умел назвать. Майкл отстранился на мгновение, заглянул в глаза, словно искал разрешение, которого не мог получить. И медленно, по дюйму, начал входить. Миша закусил губу до крови. Внутри было тесно, сухо, даже со смазкой. Он чувствовал каждый миллиметр резины, каждый сантиметр чужой плоти, которая распирала его изнутри. Майкл замер на мгновение, давая Мише привыкнуть. Его бёдра дрожали от напряжения, хвост прижался к спине, уши легли плоско. Он дышал тяжело, прерывисто, будто сам боялся причинить боль. Потом начал двигаться. Медленно. Плавно. Каждое движение было осторожным — он входил глубоко, почти до конца, замирал на секунду и так же медленно выходил. Ритм был размеренным, как дыхание. Миша смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него разрастается жар. Трение, давление, влажный стук тел. Пот выступил на лбу. Он слышал, как поскрипывает матрас, как Майкл тихо скулит над ним — не рычит, а скулит, как раненый зверь, и этот звук был странно нежным, почти человеческим. Майкл наклонился ниже, уткнулся носом в шею Миши, вдохнул его запах. Его когти чуть царапнули плечи. Он шептал что-то бессвязное — не слова, а звуки, похожие на извинение. «Прости, прости...» — вырвалось сквозь скулёж. Он ускорился. Толчки стали глубже, жёстче. Миша почувствовал, как его спину царапает матрас, как внутри нарастает давление — чужое тело двигалось в нём уже не осторожно, а жадно, голодно, как будто теряло контроль. Миша не сопротивлялся. Он смотрел в потолок и считал вдохи. Один, два, три. Потом Майкл застонал — низко, протяжно, его тело выгнулось дугой, он вжался в Мишу до предела, и Миша почувствовал, как внутри разливается горячая пульсирующая волна. Тепло разлилось по низу живота, густое и липкое. Майкл кончил с глухим стоном, прижавшись лбом к плечу Миши. Его тело дрожало крупной дрожью. Он лежал так несколько секунд, тяжело дыша, а потом медленно вышел. Когда это случилось, Миша ощутил влагу — сперму, кровь, смешанные вместе. Презерватив был порван. Майкл посмотрел на него, перевёл взгляд на Мишу, на лужу между его ног. Его уши прижались к голове. Он заскулил громче. Лёг рядом, прижался к Мише боком, облизнул его щёку. Миша не плакал. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него что-то пульсирует. Не боль. Что-то другое. Он не знал, как это называется. Через час учёные забрали его. Они взяли кровь, сделали УЗИ. Миша лежал на холодном столе и смотрел на экран, где показывали что-то тёмное, маленькое, с пульсирующей точкой внутри. — Беременен, — сказал врач. — Поздравляю. Миша не понял, кого он поздравляет. Его кинули обратно в камеру. Дали витамины — три таблетки в день. Майкл проснулся, когда Миша вошёл. Он осмотрел комнату, Мишу, потом перевёл взгляд на порванный презерватив, который так и лежал на полу. Его жёлтые глаза расширились. — Миша? — спросил он впервые по имени. — Ты теперь носишь ребёнка, да? Миша кивнул. Майкл медленно подошёл к нему. Опустился на колени. Прижался носом к животу Миши, втянул воздух. И замер. Его хвост дрогнул, опустился. — Прости, — сказал он. — Прости меня, Миша. Миша не знал, что отвечать. Мише постелили матрас. Настоящий, мягкий. Еда стала лучше — мясо, рыба, иногда салаты. Он не понимал, почему, но не спрашивал. Майкл изменился. Он перестал спать. Он сидел рядом с Мишей, смотрел, как тот ест, и пододвигал свою порцию. «Ты должен есть за двоих», — говорил он. Миша ел. Он не чувствовал голода, но ел, потому что приказали. Ребёнок начал шевелиться на третьем месяце. Сначала Миша думал, что это газы. Потом понял — нет. Там, глубоко внутри, что-то двигалось. Толкалось. Оно росло. Майкл часто клал ладонь на живот Миши. Там, где начиналась твёрдая выпуклость. Он молчал, но его уши дрожали. Иногда он говорил: «Ты хорошо себя чувствуешь? Я могу попросить их о помощи, если тебе надо...» Миша качал головой. Он не знал, что значит «хорошо». Он просто жил. На четвёртом месяце учёные увели Мишу. Они посадили его в кресло, включили свет. Один из них, молодой, с очками, сел напротив и заговорил прямо, без предисловий: — Ты должен делать оральные ласки Майклу. Каждый день. И глотать сперму. Миша нахмурился. — Я не понял. Учёный вздохнул. Объяснил коротко, грубо, неприличными словами, которые Миша слышал в колонии, но никогда не связывал с действиями. Он смотрел на учёного пустыми глазами. — Зачем? — спросил он. — Так надо, — ответил учёный. Миша вернулся в камеру. Вечером, когда Майкл лежал на матрасе, Миша подошёл к нему. — Раздвинь ноги, — сказал он. Майкл посмотрел на него. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то — удивление, страх. Но он подчинился. Миша опустился на колени. Член Майкла был уже полувозбуждён. Миша взял его в рот. Горячий, гладкий, тяжёлый. Пахло мускусом и потом. Он подавился, кашлянул, но продолжил. Двигался так, как показывал учёный — вверх-вниз, ритмично, пока челюсть не заболела. Язык скользил по головке, по венам, он чувствовал, как Майкл тяжелеет внутри его рта, как его бёдра начинают двигаться навстречу, с каждым движением глубже проникая в горло. Слюна смешивалась с предэякулятом, стекала по подбородку. Миша не умел дышать носом, задыхался, но не останавливался. Майкл кончил быстро. Горячо, густо. Сперма залила горло, Миша проглотил, чувствуя, как она скользит вниз по пищеводу. Солёная, металлическая, тёплая. Он поднялся, вытер губы рукой и лёг на свой матрас. Майкл долго смотрел на него. — Ты не должен был, — сказал он тихо. — Приказали, — ответил Миша. За стеной учёные сидели в своём помещении и были довольны. Не Мишей. Тем, что мужчина может носить плод. Если Миша родит — все получат премию. На его судьбу им было наплевать. Главное, чтобы плод родился здоровым. Они переговаривались, не скрываясь. — Парни! Всё в норме, кроме веса. В рацион придётся добавить жира, плод много потребляет, — сказал один, лет двадцати. — Если всё пройдёт нормально, это будет прорыв. Премия. По показаниям плода — кесарево на пятом-шестом месяце. Выживание Миши — процентов двадцать пять-тридцать. Ну а кому не похуй? — усмехнулся второй, лет двадцати пяти. — В принципе, всё в норме. Кроме веса, — добавил третий, под сорок. — Плод после кесарева будем кормить витаминами. Процент выживаемости... хотя бы не нулевой. Миша сидел на матрасе. Плод иногда пинался — немного больно. Майкл спал рядом. Прошёл месяц. Мишу вывезли на носилках в операционную. Лучший хирург вышел из отпуска, ему было около пятидесяти. Он взялся оперировать. Разрез, вата, кровь. Через час плод был в специальной камере — подальше от Миши. Хирург сделал всё, что мог, но Миша был при смерти. — Блятство... Он еле дышит. Подключите аппараты жизнеобеспечения! — крикнул хирург. Через неделю Миша проснулся. Он просто спал. Всё было в норме. Плод тоже был в норме — дышал, с ушами и хвостом, как у Майкла. Прошло несколько лет. По ощущениям Миши, Владу было четырнадцать. Ребёнок вырос здоровым. Чёрные волосы, чёрные волчьи уши и хвост — от Майкла. Синие глаза и смуглая кожа — от Миши. Однажды Влад подбежал к отцу: — Папа! Папа! А почему у тебя нет хвоста, а у меня есть? Миша посмотрел на него и ответил: — Влад... У тебя есть другой папа. Нам не дают с ним видеться... Но я тебя точно с ним познакомлю! Он улыбнулся, но под глазами были мешки. Он страдал бессонницей. Он любил Влада так, что ел немного — большую часть отдавал ему. Через год Владу подарили телефон. Он прыгал от счастья, хотя не понимал, зачем он нужен. В тот же день их всех троих — Мишу, Майкла и Влада — впервые вывели во двор. Трава. Солнце. Ветер. Майкл сел на траву и долго нюхал воздух. Влад бегал, смеялся и фотографировал всё на новый телефон. Миша сидел рядом с Майклом на траве, и впервые за долгие годы он чувствовал тепло — не от ламп, а от солнца. Влад подбежал к ним, упал между ними, засмеялся. Майкл облизнул ему макушку, и мальчик заверещал от восторга. Миша смотрел на них, и в груди пульсировало что-то, что он не мог назвать. Может быть, покой. Может быть, счастье. Он не знал этих слов, но чувствовал их впервые. Но вскоре Мишу отвели учёные. Один из них, совсем молодой, лет девятнадцати, сидел за столом и мял в руках бумажку. Он смотрел в пол. Он смотрел в пол, не поднимая глаз. Пальцы дрожали. Он сглотнул, замялся, выдохнул и наконец заговорил: — Миша... Я должен сказать. Геном Майкла основан на волке. Он живёт примерно столько же. Майку осталось неделя... Две максимум. Даже если мы будем пичкать его витаминами... Мне жаль. Миша стоял у окна. Он смотрел во двор. Там, на траве, Влад прыгал вокруг Майкла. Показывал ему что-то на телефоне. Смеялся. Майкл улыбался — впервые за всё время. Его хвост вилял, как у щенка. Он был счастлив. Он не знал. Миша смотрел на них и не плакал. Он уже давно забыл, как это делается. Он просто стоял, прижав ладонь к стеклу, и смотрел на свет. На Влада, который смеялся. На Майкла, который вдруг поднял голову, посмотрел в окно, прямо на Мишу, и улыбнулся ему — тепло, доверчиво, как улыбаются тому, кого любят. Миша улыбнулся в ответ. Сквозь стекло. Сквозь слёзы, которых не было. И понял, что впервые в жизни он не хочет, чтобы это заканчивалось. Но всё заканчивается. Конец.