Оленёнок. Не игрушка.

Pov. Юра. Как там представляются дети в передачах про подростков? Попробую взять пример с них. Меня зовут Юра, мне одиннадцать лет, и, если верить деду, я «живое напоминание о низости человеческой». Что это значит, я не совсем понимаю, но зато хорошо усвоил: когда дед произносит эти слова, лучше не дышать и не попадаться на глаза. Мы с моим братом Адамом тени в этом доме. Мы с ним очень похожи, если подойти к зеркалу, то я вижу его отражение, только немного уменьшенное, как будто кто-то посмотрел на брата через перевернутый бинокль. Те же смоляные вихры, которые вечно торчат в разные стороны, та же смуглая кожа и темные, почти черные глаза. Нам часто говорят, что мы похожи на тех, кто нас родил на двух сестёр-глупышек, которые сбежали из этой глуши, едва мы научились ходить. Мать Адама умерла, когда он был ещё совсем мальчишкой, а моя… мою я вообще не помню. Она просто растворилась в тумане, как будто её никогда и не было, оставив нас на попечение деда. У нас нет отцов, ни у Адама, ни у меня, есть только дед, который живет в ритме своих молитв и церковных календарей. Его мир состоит из запаха дешевого воска, сухой пыли и бесконечного гула голосов, которые он слышит в своей голове. Меня вырастил Адам, брат был для меня всем, единственной защитой в доме, где любовь считалась слабостью. Когда дед начинал свои бесконечные проповеди о «грехах крови», Адам сажал меня на кровать, накрывал нас обоих старым ватным одеялом, и мы шепотом рассказывали друг другу сказки. Он учил меня не бояться темноты, потому что в темноте нас никто не видит, а значит, мы свободны. -- Юра, не смотри на него, -- шептал он, когда дед в очередной раз проходил мимо, -- смотри на меня, просто смотри и все будет хорошо. Адам был старше на пять лет, и эти пять лет казались целой пропастью, через которую он протягивал мне руку, он был моим мостом в мир, где не нужно было молиться за чужие ошибки. Я надеялся, что как только ему исполнится восемнадцать, он уйдет из этого дома и заберет меня, но тот день наступил внезапно. Утро началось с неестественной тишины и запаха сырости, а еще в доме всегда пахло воском дед зажигал свечи по любому поводу, даже когда просто резал хлеб. Я проснулся от странного гула. Не от голоса, не от слов, а от вибрации, казалось весь дом дрожит от какой-то неведомой силы, будто началось землетрясение. Я выглянул из-за занавески, а там они. Двое в белых, как больничные простыни, длинных рубахах в пол, безликие, как тени, выводили Адама. Он не сопротивлялся, его руки, такие родные, с царапинами от игры в ножички, безвольно висели вдоль тела. Он обернулся, и в его темно-карих глазах, в точности как моих, я увидел не страх, а пустоту, будто из него вынули душу и оставили только оболочку. -- Деда! -- закричал я, выскочив в коридор.-- Куда повели Адама?! Дед даже не посмотрел на меня, он стоял ко мне спиной, мерно перебирая четки. -- Он идёт туда, где искупят грехи крови, Юра, -- ответил он своим сухим, трескучим голосом, -- Адам будет молиться за мать свою, блудницу и за мать твою, что сбежала, как позорная псина. Теперь он -- брат обители, не поминай его. Дверь хлопнула и с этим звуком из моей жизни пропал весь воздух. Я остался один. Прошла неделя. Или вечность? В школе на меня смотрят как на прокаженного. "Внук того безумца", -- шептались за спиной не только дети, но и взрослые. У меня нет друзей, только тишина, которая давит на уши, и постоянный ком в горле. Я прихожу домой, а там тишина и нет Адама. Пустая кровать, где еще пахнет его дезом и дешевым мылом. Я ложусь на его место и вою в подушку, пока не начинает болеть сердце. Я не могу молиться, не хочу молиться за ту, что меня бросила и за деда, который отнял у меня единственного близкого человека, тоже молиться не хочу. Я хочу, чтобы Адам вернулся и потрепал меня по волосам, как раньше. Сегодня был самый плохой день из всех. Небо упало на город тяжелой свинцовой плитой, я шел из школы, вглядываясь в лужи, пытаясь найти в них отражение Адама, но видел только свою изможденную физиономию, и от этого хотелось плакать еще больше. На задворках, возле покосившегося бака, что-то блеснуло, сам не знаю зачем, я решил подойти и посмотреть что там. Вдруг кто-то выбросил какую-нибудь книжку и я смогу отвлечься, мелькнула дикая мысль. Дед считает чтение художественной литературы бесовской забавой, но он ко мне в комнату не лезет, и я вполне смогу... Я подошел поближе и сначала расстроился. Среди мусора, в обрывках газет и гнилых очистках, лежала детская плюшевая игрушка, олененок. Маленький, почти новый, с бархатистой шкуркой, которая еще не успела пропитаться гнилью. У него были огромные, испуганные глаза такие же темные, как у нас с Адамом. Я удивился, ну кто мог выбросить такую дорогую вещь ? Игрушка-то интерактивная, я видел такие у богатых одноклассников, она пела песенки, читала сказки и с ней даже можно было поговорить за жизнь, в нее встроен какой то модуль. Я поднял олененка, он был таким хрупким, таким брошенным, что у меня внутри что-то надломилось. Я прижал его к груди и сел прямо в грязь, прямо на помойке, под дождем, который смывал с моего лица соленые дорожки слез. Я прижался щекой к его искусственному меху и зашептал в пустоту, в небо, в этот мертвый город: -- Ты тоже один, да? Тебя тоже выбросили, потому что ты стал не нужен? Олененок молчал, видимо из него вытащили батарейки, но его стеклянные глаза смотрели на меня с такой невыносимой тоской, что я понял: это единственное, что у меня осталось. Единственное, что я буду защищать от деда, от Бога, от всего мира. Я прижал игрушку к себе так крепко, что, казалось, сломаю ему что-то внутри, чувствуя, что во мне что-то изменилось. Впервые с тех пор, как Адама увели, я не плакал, я просто дрожал, понимая, что теперь нас двое таких, выброшенных на свалку жизни, пытающихся выжить в мире, где любовь это только грех, а молитва это клетка. -- Адам, братик, если ты еще слышишь меня в своей обители, я буду хранить этого оленёнка, пока не сгниют мои руки, я буду ждать тебя, даже если придется ждать до самой смерти, -- шептал я, и внезапно мне стало легче. Я шел домой, чувствуя, как олененок под курткой греет меня, несмотря на холодный дождь. В доме все было как всегда, привычно пахло воском и старой пылью. Дед уже ждал, сидя у окна, перебирая четки. Его взгляд, тяжелый и липкий, как деготь, скользнул по мне, но я успел прижать куртку локтями, скрывая свою тайну. -- Опять шлялся по нечистым местам, -- процедил дед, даже не повернув головы, --от тебя несет тленом. Я молча прошел в комнату, стараясь не дрожать. Сердце колотилось в ушах, как сумасшедшее. В нашей с Адамом спальне было темно и пусто. Я присел на кровать, дрожащими пальцами вытащил олененка и сунул его глубоко под матрас, в самую щель у стены, куда не дотянулась бы рука старика. Вечер прошел как обычно: розги за опоздание, уроки, мытье посуды, а вот ночью началось странное. Я проснулся оттого, что в комнате стало невыносимо холодно, воздух казался густым, наэлектризованным. Я лежал, боясь шелохнуться, и вдруг почувствовал, как кровать слегка просела, будто кто-то или что-то присело рядом, но никого не было. Я потянулся к тайнику под матрасом, пальцы нащупали олененка, он был горячим, настолько горячим, что я едва не отдернул руку. В этот момент за дверью послышались шаркающие шаги, черт, это же дед. Он всегда приходил ночью, чтобы «проверить помыслы». Дверь медленно скрипнула, и в комнату просочилась тонкая полоска света от свечи. Я замер, прижав игрушку к груди под одеялом. -- Я чувствую тебя, -- прошептал дед, подходя к кровати, -- чувствую чужое тепло в этом доме. Ты что-то принес, Юра, ты принес искушение. Он занес руку, чтобы сдернуть одеяло, но вдруг резко остановился. Я не видел его лица, но слышал, как он часто, с присвистом, задышал. Он отшатнулся, словно его ударили по лицу невидимой ладонью. -- Что... что это такое? -- его голос дрогнул, в нем впервые прозвучал испуг. Я не понимал, о чем он, но в тот же миг я почувствовал, как от олененка по комнате разливается странная, давящая волна, это не была просто теплота, это была защита — густая, темная, как ночь, в которой Адам учил меня быть свободным. Мне стало вдруг абсолютно спокойно, а дед, попятившись, едва не выронил свечу. -- Убери это! -- взвизгнул он, отступая к дверям, -- оно... оно смотрит! Я сжал олененка еще крепче, я не видел ничего, кроме темноты комнаты, но чувствовал: теперь я не один. Олененок был не просто модулем и мехом, в его стеклянных глазах, которые в темноте светились едва заметным багрянцем, таилось что-то, что заставило даже моего безумного деда бежать прочь из комнаты. Дед выскочил в коридор, и я услышал, как он вбежал в свою комнату и в первый раз за все годы начал торопливо, сбивчиво запирать дверь на все засовы. Он закрыл себя от меня. Я лежал в тишине, прижимая к себе олененка. Он остывал, становясь обычным, но теперь я знал точно: я нашел не просто вещь, он защищает меня. В эту ночь я впервые за долгое время уснул без слез, чувствуя, как невидимая сила олененка стережет мой сон. Я проснулся буквально через час, меня словно что то толкнуло. Внезапно в голове прозвучало: «Юра…» Я вздрогнул. Голос был тихим, с помехами, словно звук пробивался сквозь толщу воды, я никогда не слышал этого человека вживую, но мгновенно узнал, его голос звучал точно так же, как на старой кассете, которую я слушал много раз, ее включал мне Адам. Я сел и оглянулся по сторонам. Так, либо я схожу с ума, либо действительно слышу сейчас голос Юрия, отца Адама, погибшего задолго до моего рождения. Он очень любил петь и даже записал кассету, которую и слушал постоянно мой брат. Я кстати ничего против не имел, Юрий мне вроде как тоже был не чужим: дело в том, что его любила моя мать, горячо, безответно. Ну да, вы не ослышались, любила парня своей сестры и даже сына, меня то есть, назвала в его честь, вот такая вот история. Но хватит воспоминаний, со мной вон уже призраки разговаривают... -- Кто ты? -- прошептал я в темноту, вцепившись пальцами в мягкую шкурку игрушки так, как будто Оленёнок мог меня защитить. -- Тот, кого ты подобрал на задворках, -- отозвался голос, и я понял, что звук идёт из игрушки. -- Для всех я просто модульный олененок, но когда-то у меня было имя. Меня звали Юрий, у меня были глаза, похожие на твои, и за них меня и дразнили этим прозвищем Олененок. Я был отцом Адама. Я затаил дыхание, тот самый Юрий, человек, чью жизнь дед называл «низостью», а мать вспоминала с грустью. -- Но ты… ты ведь умер, -- выдохнул я. -- Моя жизнь оборвалась, но я не ушел до конца, -- голос звучал странно, будто отражаясь от стенок пластикового корпуса игрушки, -- мое сознание затянуло в эту ловушку. Я стал пленником, цифровой тенью, запертой в игрушке, которую позже выбросили как неисправную. Я был ошибкой, Юра, но я искал путь к своему сыну. Я слушал его, и мне становилось не по себе. Дед ненавидел нас не за грехи, а за то, что в нашей крови было что-то, чего он не мог до конца уничтожить. -- Адам -- моя кровь, -- продолжал голос. -- Твой дед продал его, думая, что мальчика некому защитить, но он сильно ошибается. За дверью послышались тяжелые, шаркающие шаги. Дед подкрался к нашей комнате. Раньше я бы забился в угол от страха, но сейчас я почувствовал, как игрушка в руках стала необычайно тяжелой, а от неё по телу разлилась странная, властная энергия. -- Он идет, -- прошептал голос в моей голове, -- не бойся, маленький. Теперь, когда я снова здесь, я не позволю ему обидеть тебя, и Адама мы вернем. Ручка двери медленно повернулась. Я сел на кровати, сжимая в руках олененка готовясь встретить деда лицом к лицу, я больше не прятался под одеялом, мне это было не нужно. Дверь распахнулась, впуская в комнату полоску тусклого желтого света из коридора. Дед стоял на пороге, тяжело дыша, сжимая в руке свои четки, словно оружие. Его глаза, обычно мутные, сейчас бешено бегали по комнате, выискивая источник «скверны». -- Я слышал голос, -- прохрипел он, глядя прямо на меня. -- Чей это был голос, Юра? Кто здесь шепчется с тобой по ночам? Я не ответил, я смотрел на игрушку в своих руках. Внутри меня боролись два чувства: облегчение от того, что я не один, и холодный, липкий страх. «Это правда он? Или это просто хитрая имитация?» -- пронеслось в голове. Голос, который я слышал, был пугающе точным. Он знал детали, он отзывался на моё имя, но разве душа может быть заперта в пластике? Разве может человек, умерший много лет назад, вдруг очнуться в выброшенной на помойку игрушке и начать давать советы? Может, это лишь алгоритм, сложная программа, которая имитирует личность, подстраиваясь под мои страхи и желания? Может, она просто использует меня, чтобы выбраться из этого дома, используя мою тоску по Адаму как топливо? Дед сделал шаг вперед, его лицо исказилось от ярости. -- Ты принес в этот дом беса! -- закричал он, занося руку. -- Не бойся, -- прозвучало в голове. Голос был холодным, как лед, -- смотри на него, просто смотри. Я поднял Олененка, в его стеклянных глазах, которые в полумраке казались почти живыми, на мгновение вспыхнуло что-то неестественное короткое, резкое мерцание, похожее на искру замыкания. Дед замер. Он смотрел на игрушку, и я видел, как в его зрачках отражается этот синий блик. На секунду мне показалось, что Олененок это просто набор данных, холодный поток цифр, который сейчас сканирует старика, пытаясь найти уязвимость в его психике. -- Папа? -- вырвалось у меня почти против воли, хотя я тут же осекся, понимая, что назвал игрушку так, как привык называть Юрия в разговорах с братом. Тот всегда говорил мне, что будь Юрий жив, непременно забрал бы к себе нас обоих... Игрушка чуть дернулась в моих ладонях, будто вздохнула. --Я здесь, -- ответил голос, и в нем проскользнула такая знакомая, почти болезненная теплота, что я снова усомнился в своих подозрениях. Это было так по-человечески, слишком по-человечески для бездушной программы. Или же программа была настолько совершенной, что стала неотличима от человека? --Ты не существуешь, -- прошептал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к тому, что было внутри пластика. -- Существую ли я не важно, -- отозвался голос, в котором теперь звучала сталь, --важно то, что я могу сделать. А теперь смотри, как я заставлю его отступить. Дед поднял руку, готовясь ударить меня, но в этот момент комната наполнилась едва слышным высокочастотным гулом. Олененок в моих руках стал вибрировать так сильно, что у меня онемели пальцы. Дед схватился за голову, роняя четки, и его лицо перекосилось от внезапной боли, словно кто-то невидимый очень сильно ударил его, сбивая с ног. Дед рухнул на колени, судорожно хватаясь за голову. Его лицо посерело, а глаза, обычно полные фанатичного огня, теперь выражали лишь животный ужас. Высокочастотный гул в комнате стал невыносимым, и дед, спотыкаясь, попятился назад, в коридор, даже не пытаясь больше причинить мне вред. Он бежал от того, что скрывалось внутри игрушки, как от чумы. Я остался сидеть на кровати, сжимая в руках Олененка, тот затих и больше не сказал ни слова, к утру я уже начал сомневаться, в может, мне все это просто приснилось? Но нет... Дед не вышел из своей комнаты, а когда я собирался в школу, он лишь буркнул, чтобы я убирался из дома навсегда. Боже и что мне теперь делать? Так и не найдя ответа на этот вопрос, я собрал школьный рюкзак, прихватил игрушку и отправился в школу. Я сидел на уроке, когда в класс вошел директор, а следом за ним — мужчина, на которого мигом загляделась наша учительница. Это был Михаил, мой отец. Он выглядел как человек из другого мира, высокий, с безупречно очерченными скулами, густыми волосами и взглядом, в котором не было ни капли той тяжести, что я привык видеть в глазах деда. Интересно, чего ему надо, он же никогда не интересовался моей жизнью... Ответ на свой вопрос я получил сразу, Михаил не стал тянуть, подойдя к парте, он просто сказал: -- Собирайся. Я замер, сжимая рюкзак, в котором лежал Олененок. --Куда? Зачем? Михаил усмехнулся и улыбка его была на удивление красивой, и очень теплой. -- Твой дед приполз ко мне на рассвете. Бледный, трясся так, будто увидел конец света. Сказал, что ты «осквернен», что в доме стало опасно. Впервые за одиннадцать лет он решил, что я гожусь на роль отца. Я посмотрел на него, пытаясь найти хоть что-то родное. -- Почему сейчас? -- Потому что он до усрачки боится того, что ты притащил в дом. -- Отец взял меня за руку и бросил Арине Васильевне, моей учительнице: - Простите, я забираю сына, нам нужно серьезно поговорить. Он отвёл меня к машине и, когда я влез на заднее сиденье, присел рядом и очень серьёзно сказал: -- Ну что ж, сын, давай поговорим. Я не лучший отец, знаю, по молодости я вел, скажем так, весьма разгульный образ жизни. Твоя мать была влюблена в моего друга, Юрия. Он её постоянно отшивал, и однажды, на одной из наших бесконечных вписок, она, пьяная в стельку, оказалась со мной, так ты и появился. Он говорил об этом так буднично, будто обсуждал прогноз погоды. -- Я знать не знал, что у меня есть сын, пока старик не притащил мне сегодня тест ДНК. Он требует, чтобы я забрал тебя прямо сейчас. Я не понимаю, почему мне рассказали только сейчас, ведь, похоже, деду ты никогда особо не был нужен, но сейчас расскажи мне, чего так сильно испугался твой дед? Михаил бросил взгляд на мой рюкзак и в этот момент я почувствовал странное тепло в глубине сумки, Олененок словно пришел в движение, отзываясь на присутствие Михаила. -- Твой дед действительно очень напуган, Юра, он сказал, что в тебе проснулось то, что он не может контролировать и поэтому тебе будет лучше со мной, и знаешь, я чертовски этому рад. У нас большая, дружная семья, и тебе не будет плохо или скучно, я обещаю. Если б я знал, забрал бы тебя раньше. А ты знал, что я твой отец? -- Да, -- кивнул я, -- мне говорили об этом, дед любил рассказывать, какой ты никчёмный и я весь в тебя... -- Ну, это мы еще посмотрим, -- улыбнулся Михаил, -- кто из нас никчёмный. Старик просто завидует нам, сынок. Он уже прожил свою жизнь, потратил ее на бесполезные молитвы идолам и теперь злится, чувствуя свой конец. Скажи, а у тебя ведь есть брат, двоюродный, Адам, кажется, с ним что? Я заплакал и все рассказал, не про Оленёнка, конечно, а про братьев из обители. Михаил выслушал меня молча и его лицо помрачнело. -- Вот оно значит что, -- процедил он, -- старик решил нажиться на собственном внуке? Очень мило. Не переживай, малыш, брата твоего мы вернём, и всё у вас будет хорошо. А самое главное, я очень рад, что Олененок наш попал в нужные руки... Да-да, я все знаю, твой дед мне рассказал... Ничего, в своей практике и видел и более странные случаи. Так, -- сказал он, пересаживаясь за руль, -- поехали-ка домой, нас уже твой брат Дима ждет, приготовил праздничный обед. Помоешься, поспишь нормально, а там уже решим, как жить дальше. И составим план по возвращению Адама. Я смотрел, как школа исчезает в тумане, чувствовал тепло Оленёнка в рюкзаке и наконец-то начинал понимать, что прошлая жизнь, кажется, осталась позади, и мне это, не скрою, нравилось. Ну что ж, поживём, увидим, что будет дальше, главное, что Олененок со мной...