Тени Эвермора

Кевин проснулся от того, что не мог вдохнуть. Дэй чувствовал, как воздух облепил его, густой и липкий, словно патока. Запах хлорки резал ноздри, а поверх него тянулся старый, въевшийся в кожу запах Эвермора - тот самый, который, казалось, уже не смыть. Шея горела огнём, и он снова ощущал это: жёсткие пальцы, сжимающие трахею, хотя рядом никого не было. "Ты принадлежишь только мне. Запомни это. Ты - мой". Голос Рико не звучал - он вибрировал внутри, отдаваясь в каждой кости, будто поселился прямо в черепной коробке. Кевин резко сбросил одеяло и едва удержался, чтобы не упасть с кровати. Сердце билось о рёбра, словно пойманная птица, что в панике бьётся о клетку. Он не помнил, как добежал до ванной, как дрожащими руками щёлкнул замком и как сполз по стене на холодный кафель, вцепившись пальцами в волосы. Он задыхался. Лёгкие отказывались работать - просто сдулись, как проколотые мячи, и не хотели снова наполняться. - Кевин? - голос Нила был едва слышным, но в звенящей тишине комнаты он прозвучал оглушительно, словно выстрел. Спустя мгновение донеслись торопливые шаги, а следом - тяжёлый, настойчивый стук в дверь. - Кевин, открой, - спокойно произнёс Эндрю. Ни намёка на раздражение, ни тени волнения. Но Кевин знал: это тишина перед ударом. Ещё секунда - и дверь разлетится в щепки. Голос застрял где-то в горле - Кевин не мог ответить. Он смотрел перед собой, но видел не кафель, а бесконечные чёрные стены Гнезда. Фигура Рико нависла над ним, а его лицо казалось маской, вылепленной из безумия. Каждое слово врезалось в память: "Ты ничто без меня, Кевин. Ты - моя собственность". И хуже всего было то, что в какой-то части себя Кевин всё ещё верил в это. Дверь не выдержала. Эндрю не тратил время на уговоры - одним резким движением он выбил замок, будто тот и не должен был ему мешать. Влетев в ванную, они застали Кевина в углу: он не осозновал, где находится, весь сжался, как загнанный зверь, и рвал ногтями собственную шею, пытаясь стряхнуть невидимые руки. По коже уже тянулись тонкие кровавые царапины. - Кевин, посмотри на меня, - Нил опустился перед ним на колени, держа руки на виду, чтобы не напугать ещё сильнее. Он не тянулся к Кевину - знал, что любое резкое движение сейчас может обернуться новой волной паники. - Это я, Нил. Слышишь? Рико мёртв. Его здесь нет. Ты в безопасности. - Он... он здесь... - Кевин выдавил слова, будто каждое стоило ему остатка воздуха, и снова жадно хватал ртом пустоту. - Он... держит меня... не отпускает... Краем глаза Кевин уловил движение: Эндрю зашёл с другой стороны. Он двигался нарочито неспешно, будто специально подчёркивал, что не собирается набрасываться. Когда он опустился рядом, пространство вокруг будто стало плотнее, тяжелее. Кевин почувствовал, как рука легла ему на плечо - не мягко, но и не грубо, просто твёрдо, без лишних слов. И в этой твёрдости было что-то, что заставляло дышать чуть ровнее. - Смотри на меня, - голос Эндрю звучал как приказ, не терпящий возражений. Его глаза, обычно пустые и холодные, сейчас впивались в Кевина с пугающей, почти безжалостной сосредоточенностью. - Я не Рико. И Нил не Рико. Ты в Пальметто. Здесь безопасно. Слышишь меня? - Каждое слово он отбивал, будто вбивал в сознание Кевина, не давая ему снова провалиться в кошмар. - Он... сказал... что я его, - прошептал Кевин. Он задрожал, когда Эндрю провёл ладонью по его лицу, стирая пот. - Он мёртв, - отрезал Эндрю. - Он сгнил в земле. А ты здесь. Со мной. С Нилом. Нил осторожно перехватил руки Кевина - не грубо, а так, словно удерживал что-то хрупкое, готовое рассыпаться от резкого движения. Он не дал ему снова царапать шею, мягко, но твёрдо переплёл свои пальцы с его и прижал их к своей груди. Кевин мог слышать, как ровно и сильно стучит сердце Нила - будто этот ритм должен был стать для него новым отсчётом времени, новой точкой опоры. - Дыши со мной, Кевин, - тихо, но твёрдо произнёс Нил, не отпуская его рук. - Смотри на меня. Вдох... и выдох. Давай. Просто повторяй за мной. Кевин переводил взгляд с одного на другого, будто боялся, что, если моргнёт, они исчезнут. В глазах Нила было столько тревоги, что она почти обжигала своей искренностью. А Эндрю.. Эндрю был как стена - тяжёлый, неподвижный, непробиваемый. Когда-то Кевин видел в нём личного демона, но теперь эта же холодная, безжалостная твёрдость стала его щитом. Кевин хотел поверить, что всё кончилось, что он в безопасности, - и цеплялся за их присутствие, как за канат над пропастью. Кевин хватался за реальность, как за осколки: вот холод кафеля под ногами - настоящий, ощутимый. Вот запах шампуня Нила, въедающийся в сознание, такой простой и живой. Вот этот резкий контраст: воздух ледяной, а от Нила и Эндрю идёт тепло, плотное, упрямое, не желающее его отпускать. Он втянул воздух, и грудь отозвалась острой, отрезвляющей болью. Этот вдох был как удар, как доказательство: он не исчез, его не стёрли. И когда взгляд наконец перестал метаться и сфокусировался, он увидел их - прямо перед собой, реальных, твёрдых, своих. Эндрю не убирал руки. Его ладони, сухие и твёрдые, лежали на скулах Кевина, удерживая его лицо в неподвижности. В этих глазах, обычно непроницаемых, сейчас читалось что-то, что Кевин не решался назвать заботой - это было требование выжить. - Ты здесь, - повторил Эндрю, и в голосе его лязгнула сталь, холодная и безупречная, как лезвие. - Не в Гнезде. Это не твой мир больше. Ты не его собственность - ты вообще ничей, кроме самого себя. А если тебе нужно за что-то держаться - держись за нас. Но не за мёртвых. Они не имеют над тобой власти. - Каждое слово он чеканил, будто вбивал гвозди, скрепляя реальность, чтобы она не рассыпалась снова. Кевин застыл, когда Нил потянул его руки на себя - на секунду ему стало страшно: вдруг это тоже хватка, вдруг сейчас его снова лишат выбора. Но потом он почувствовал, как лоб Нила мягко прижался к его собственному, как их дыхание слилось в одно. - Рико проиграл, Кевин, - прошептал Нил. - Он проиграл в тот день, когда ты сел в машину и уехал из Эвермора. Проиграл, когда умер, так и не сумев заставить тебя сказать, что ты жалеешь. Ты не сказал. Не сломался. Ты победил. Ты всё ещё здесь, ты играешь, ты дышишь. Кевин зажмурился. Слёзы текли. Он не плакал годами - в Гнезде это было преступлением. Но сейчас... сейчас рядом были те, кто знал цену каждому его шраму. И он позволил себе эту слабость. Просто позволил. Он дёрнулся, когда рука Эндрю соскользнула с его лица на шею. Рефлекс ударил раньше мысли: тело знало этот угол, этот вес, этот момент перед ударом. Но ничего не последовало. Прикосновение оказалось тяжёлым, властным - таким, что спорить с ним было бессмысленно, - и при этом до странного бережным, будто Эндрю держал не жертву, а что-то хрупкое, что нельзя сдавить сильнее. Когда большой палец прошёлся по вене, Кевин почувствовал не угрозу, а учёт: он был здесь, он был реальным, его пульс считали как доказательство жизни. - Я здесь, - сказал Эндрю, и в этих словах звенела такая твёрдость, что они ложились на сознание, как стальная пластина. Это была не просто фраза - это была клятва, выточенная из льда и стали. - Я не дам тебе уйти в это дерьмо. Если снова начнёшь тонуть - я вытащу. Даже если придётся сломать тебе рёбра, чтобы ты почувствовал реальность. Кевин издал сдавленный звук - почти всхлип, сломанный и тихий, - и резко подался вперёд, будто земля ушла из-под ног. Он уткнулся лицом в плечо Нила, и тот тут же сомкнул руки вокруг него, прижимая к себе с такой силой, словно хотел забрать весь его страх себе, впитать его кожей, сделать своей болью. Рядом неподвижно сидел Эндрю, его рука по-прежнему лежала на шее Кевина - тяжёлая, уверенная, перекрывая фантомное ощущение чужих пальцев своим собственными, упрямым теплом. Тишина накрыла ванную, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Кевин не строил иллюзий: он знал, что кошмары вернутся, что голос Рико не исчезнет просто потому, что сейчас тихо. Он знал, что впереди ещё будут ночи, когда страх будет сжимать горло. Но прямо сейчас, ощущая под пальцами ткань футболки, он понимал: ему не придётся встречать эти ночи в одиночку. Клетка всё ещё была клеткой, но в ней больше не было пустоты. Гнездо сгорело. А он... он всё ещё был здесь. И пока Нил и Эндрю были рядом, он мог позволить себе быть слабым. Всего на одну ночь.