На коленях перед драконом

Сегодня день свадьбы моего дяди. Я сижу за высоким столом на почётном месте — принц крови, племянник жениха. Рядом со мной пустое кресло. Ормунд занят: он принимает поздравления, обнимается с лордами, чьи имена я даже не запомнил, улыбается, пьёт вино. И не смотрит на меня. Я считаю. Четыре часа пира, и дядя не посмотрел в мою сторону ни разу. Мы всегда были близки — он учил меня фехтованию, брал с собой в библиотеку, поправлял плащ перед выходом. Он касался моего плеча, когда хотел что-то сказать. Он смотрел на меня так, будто я был важен. Сегодня я для него пустое место. Я сжимаю кубок так, что пальцы белеют. Рядом Гвейн — добрый, славный Гвейн, который всё время пытается меня развеселить. Он что-то говорит о погоде, о турнире, о том, какая сегодня красивая музыка. Я киваю, улыбаюсь, слышу его голос, но слова не долетают до моего сознания. Я смотрю на неё. Леди Селина из дома Талли. Прекрасная, молодая. Каштановые волосы, зелёные глаза, нежная кожа — она улыбается, и все вокруг тают. Образованна, благородна, скромна. Идеальная жена для моего дяди. Я ненавижу её. Ненавижу, как она смеётся, когда Ормунд говорит ей что-то на ухо. Ненавижу, как она касается его руки, поправляет прядь его волос. Ненавижу, как он смотрит на неё — с уважением, с теплом, с той мягкостью, которую я привык видеть обращённой только ко мне. Она не знает его. Она не знает, как он просыпается по ночам и смотрит в огонь, не в силах уснуть. Как он перебирает старые книги, когда волнуется, и водит пальцами по страницам. Она не знает, как он пахнет — дымом, вином и старым пергаментом. Она не знает, что он носит на поясе кинжал, который я подарил ему на день рождения. Она ничего не знает. И она не достойна его. Музыка затихает. Наступает момент, которого я ждал и боялся. Провожание на ложе. Лорды поднимаются, хлопают Ормунда по спине, шутят, подталкивают к лестнице. Он смеётся вместе с ними — легко и свободно. Как будто всё в порядке. Как будто он не разрывает меня на части этим своим спокойствием. Гвейн наклоняется ко мне: — Ты как? Выглядишь бледным. Может, выйдешь на воздух? — Я в порядке. Мой голос звучит ровно. Я удивлён, что он не дрожит. Я поднимаюсь, стараясь не привлекать внимания, и делаю шаг вперёд — к лестнице, где толпятся лорды. Они хотят проводить жениха, быть частью обряда. Я подхожу к Ормунду. Он стоит спиной ко мне, разговаривает с каким-то лордом из Рейна. Я беру его за локоть — легко, почти невесомо. Он вздрагивает и оборачивается. Впервые за сегодня. Его глаза встречаются с моими, и я вижу в них мгновение — знакомое, родное, которое я искал весь этот день. Он хочет отвести взгляд, но я не позволяю. — Дядя, — говорю я тихо, чтобы слышал только он. — Позволь мне проводить тебя. Он молчит. Его лицо ничего не выражает, но я чувствую, как под моими пальцами напрягается его локоть. — Это не обязательно, — отвечает он. — Я хочу. Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Вокруг нас шумят, смеются, никто не слышит нашего диалога. Ормунд колеблется — я вижу это. Он знает, что я не отступлю. — Хорошо. Он отводит взгляд. Мы поднимаемся по лестнице. Сзади идут лорды — их голоса гулко отражаются от каменных стен. Я иду за Ормундом, смотрю на его спину, широкие плечи, обтянутые тёмным бархатом. На волосы, в которых уже начинает пробиваться седина. Сегодня ночью он должен лечь с ней. Эта мысль обжигает меня изнутри. У дверей его покоев я оборачиваюсь к толпе лордов. Поднимаю руку. — Я провожу дядю сам. Возвращайтесь в зал. Лорды переглядываются. Кто-то хочет возразить, но замолкает под моим взглядом. Я — принц крови, сын короля. Им нечего сказать. — Как пожелает принц. Я открываю дверь и вхожу. Ормунд стоит у окна, смотрит на ночное небо, на звёзды. Закрываю за собой дверь, задвигаю засов. Слышу, как лорды перешёптываются и медленно расходятся. Мы одни. — Дейрон, — говорит он, не оборачиваясь. Голос низкий, усталый. — Что ты делаешь? Я подхожу ближе. — Ты даже не смотрел на меня весь день. — Я был занят. — Ты никогда не был занят. Ты всегда находил для меня время. Он молчит. Я вижу, как сжимается его челюсть. — Ты женишься на ней, потому что боишься себя. Боишься меня. Он резко поворачивается. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю. Я вижу, как ты смотришь на неё. Ты улыбаешься ей, но твои глаза не улыбаются. Он подходит ко мне так близко, что я чувствую его запах. — Дейрон, уйди. Пожалуйста. Не делай этого. — Чего? Не даю тебе сбежать? — я поднимаю голову. Я на полголовы ниже, но не отступаю. — Я люблю тебя, Ормунд. И ты любишь меня. Ты не спрячешься за юбкой своей жены. — Это неправильно. — Мне всё равно. Я подхожу вплотную, кладу ладонь ему на грудь — туда, где бьётся сердце. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока я не сделаю то, зачем пришёл. По обычаю, мужчины раздевают жениха. Его рука сжимает моё запястье в тот самый миг, когда мои пальцы касаются его ворота. Крепко. До хруста. Боль — острая, живая — и она ничто по сравнению с тем, как резануло внутри, когда я увидел его глаза. Он смотрит так, будто я чужой. — Уходи, Дейрон. Голос низкий, хриплый. Его пальцы дрожат — от гнева или от чего-то другого, я не знаю. Сердце болит сильнее запястья. — Я закончу и уйду. Не переживай, дядя. Сил привязать тебя к кровати и сделать все что я хочу у меня никогда не хватит. Он вздрагивает, и пальцы разжимаются — медленно, будто через силу. На запястье остаются красные следы. — Не начинай. Я снова тянусь к его вороту. Он стоит неподвижно, пока я расстёгиваю пуговицы. Приподнимаюсь на носочках, чтобы дотянуться до верхней.Чувствую его дыхание на своей макушке, то как оно сбивается. — Ты всё ещё можешь остановить это, — говорю я, не поднимая глаз. Я жду. Надеюсь. Молюсь, чтобы он сказал «да» — что эта свадьба ошибка. — Как ты это себе представляешь? Отослать её назад? Талли объявят войну. Я прижался ближе, чем было нужно, чтобы стянуть с него жилет. Моя грудь коснулась его груди, и я почувствовал, как он замер. Как перестал дышать на мгновение. — Это твои проблемы. Ты это затеял, ты и разбирайся. Я стянул жилет с его плеч. Он стоял в тонкой рубашке, и я видел, как под тканью напрягаются мышцы. Я хотел коснуться их. Хотел прижать ладонь к его груди, туда, где билось его сердце. — Это невозможно, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — У меня есть жена. Скоро будут наследники. Каждое слово — удар. Нож, который он вонзает медленно, с ледяной точностью. Я не был ни тем, ни другим. Просто племянник. Я не заметил, как слеза скатилась по моей щеке. Почувствовал её, когда она коснулась губ — солёная, горячая. Ненавидел себя за неё. Нельзя было плакать, не перед ним. — Дейрон... Он сказал это тихо, почти шёпотом. Я почувствовал его пальцы на своём подбородке — он приподнял моё лицо, заставляя смотреть на него. — Пожалуйста, — сказал он. — Не нужно. Это неправильно. Я смотрел в его глаза. Там была боль. Настоящая, живая боль, которая отражала мою собственную. И это было хуже всего. Потому что он страдал так же, как я. И всё равно выбирал не меня. — Я уже не говорю о том, что я старше на двадцать лет, — продолжал он, и каждое слово падало на меня тяжёлыми камнями. — Что ты ещё ребёнок. Что ты мой воспитанник. Что твоя мать доверила тебя мне... Он замолчал. Я знал, что он скажет дальше. — Дейрон, мы родственники. Последнее слово — приговор. Стена, которую он возводил годами. — Но Таргариены... Я не договорил. Его пальцы сжали моё лицо. Сильно. Больно. Он притянул меня ближе, почти вплотную, и я видел его глаза — в них горел холодный, жестокий огонь. — Мне плевать на Таргариенов. Это отвратительно. Мерзко. Пойми же наконец! Он отпустил меня. Отступил на шаг. Я стоял, чувствуя на коже его пальцы, которые всё ещё горели от прикосновения. Смотрел на него и не видел ничего. Только размытое пятно. Отвратительно. Мерзко. Он назвал меня отвратительным. Я хотел уйти, должен был уйти. Но ноги не слушались меня, приросли к полу, и я стоял, глядя на него, чувствуя, как слёзы текут по моему лицу, не переставая. Я не вытирал их. Пусть видит. Пусть знает, что он сделал со мной. — Ты не имеешь права так говорить. Ты смотрел на меня. Касался дольше, чем нужно. Искал меня, когда я не звал. Звал в свои покои ночью — читать книги, смотреть на звёзды, просто быть рядом. Не говори мне, что это отвратительно. Ты сам это создал. Он молчит. Я не ухожу. Стою у двери, рука на ручке — и не могу. Если я выйду сейчас, если позволю ему остаться с мыслью, что я мерзкий мальчишка, домогавшийся собственного дяди в ночь его свадьбы... я проиграю навсегда. Он запомнит меня таким. Я отпускаю ручку. Ормунд стоял у кровати, уже не глядя на меня. Он был на полпути к соседней двери — та, что вела в его личную гардеробную, где собирался переодеться. Или просто сбежать. Ему было жаль меня, я знал. После той вспышки гнева я видел в его глазах сожаление. Он не хотел говорить то, что сказал. Но не хотел и того, что я предлагал. Было ещё не поздно. Я подошёл к нему сзади. — Дейрон, — начал он, не оборачиваясь. Голос его был глухим, уставшим. — Просто... Я не дал договорить. Схватил его рубашку за ворот и стянул вниз, в одно резкое движение. Пуговицы с треском разлетелись по каменному полу, и ткань упала к его ногам, обнажая спину, плечи, всё, что он так долго прятал под слоями бархата и шёлка. Он не сопротивляется, даже не вздрагивает. Стоит неподвижно, и это хуже, чем если бы оттолкнул. Ему жаль меня. Дядя позволяет из жалости. Как сломленному ребёнку, которому дают последнюю сладость перед сном. Ненавижу жалость. Я обошёл и встал перед ним, увидел его торс в полный рост, в тусклом свете свечей. У меня перехватило дыхание. Он был прекрасен. Не той юношеской красотой, которую воспевают поэты — нет. Его тело было высечено из камня, как статуи в старой септе. Широкие плечи, мощная грудь, каждый мускул прорисован годами тренировок, тяжёлого меча, долгих походов. Кожа была намного темнее моей — смуглая, почти бронзовая, покрытая тонкими шрамами, которые я хотел целовать. Грубая, живая, мужская. Он стоял передо мной полуголый, в одних штанах, с ремнём на бёдрах, и я чувствовал, как в груди разгорается огонь, который я не мог погасить. Подхожу ближе и поднимаю на него глаза. — Отвратительно, да? — спросил я. Голос мой был низким, почти хриплым. Я чувствовал, как слёзы на моих глазах подсохли, как они больше не текли, и это придавало мне сил. Я положил руки на ремень и начал расстёгивать, глядя ему прямо в глаза, и это было вызовом. — Может быть, дядя Гвейн не будет считать меня мерзким, — сказал я, и голос мой дрогнул лишь на мгновение. — Может быть, он... Я не договорил. Его ладонь обожгла мою щёку. Это был не кулак — всего лишь пощёчина. Но она была сильной, резкой, и моя голова дёрнулась в сторону от удара. Я почувствовал, как кровь прилила к коже, как она начала гореть, но это было ничто по сравнению с тем, что произошло через мгновение. Рука оказалась на моей шее. Он прижал меня к себе — его пальцы сомкнулись вокруг моего горла, сжимая, сдавливая, перекрывая дыхание. Он не душил меня, нет. Но держал так, как держат провинившегося щенка, показывая, где его место. Я чувствовал его силу — она была огромной, абсолютной. Знал, что Ормунд может сломать мне шею одним движением. Раздавить, как яйцо. И от этого знания голова шла кругом. Я хотел его ещё сильнее. — Не смей, — прошипел он. Голос был низким, рычащим, почти звериным. — Не смей произносить его имя. Не смей использовать его против меня. Щека горела, шея горела, но где-то внутри, глубоко и постыдно, всё моё тело пылало тем огнём, который был сильнее боли. Я смотрел в его глаза — и видел там бешенство, и желание, и ужас перед этим желанием. Он отпускает меня и я судорожно вдыхаю, голова кружится, но я не падаю, а плавно опускаюсь на колени, он возвышается надо мной — в этом что-то правильное. Он мог уйти, вытолкать меня, покончить с этим. Но он здесь. Я опустил взгляд. Мои руки дрожали, когда я протянул их к его штанам. Медленно, почти неуверенно, я коснулся ткани. Я почувствовал его тепло через плотный бархат, почувствовал, как под моими пальцами напрягаются мышцы. Я потянул за шнурки, поднимая глаза на него. На лицо, которое было непроницаемым — каменная маска, за которой бушевал огонь. Моя щека всё ещё горела от его пощёчины, и я знал, что он не колеблясь ударит меня сильнее, если я перейду черту. Я видел это в его глазах. Ормунд не шутил. И это пьянило меня больше, чем вино на пиру. Я должен был быть послушным, должен был показать, что я не угроза, что я не тот, кого нужно бояться. Просто мальчик, который хотел его. Который стоял на коленях и молил о том, чтобы его приняли. Я стаскивал с него штаны намеренно медленно, чтобы он чувствовал каждое мгновение. Я закусил губу, глядя на него снизу вверх — так, как смотрят на тех, кто сильнее. Хотел, чтобы он видел меня таким. Послушным. Покорным. Готовым сделать всё, что он скажет. Ткань скользнула вниз, обнажая его бёдра, и я положил ладони на его кожу. Чувствовал, как дрожат его мышцы под моими пальцами, как он сдерживает себя из последних сил. Ждал, что он остановит меня. Что скажет «нет». Что оттолкнёт меня, как делал всё это время. Но он молчит. Стоит неподвижно, пока я стягиваю последнюю преграду. Он обнажён, и я вижу, как сильно он хочет меня. — Дейрон... — голос низкий, хриплый, сломленный. Провожу пальцами по его бедру, вверх. — Я могу остановиться. Если скажешь. Он не говорит. И я делаю то, что хотел с того дня, как понял, что люблю его. Касаюсь губами — почтительно, как целуют руку короля. Он выдыхает сквозь зубы с хрипом. И не отталкивает. Я никогда не делал этого раньше. Знал, как это выглядит — служанки в коридорах, хвастовство мальчишек, книги, которые мне не следовало читать. Но знать и делать — разные вещи. Я на коленях, чувствую себя всемогущим и беспомощным одновременно. Беру его член в руку. Тяжёлый, горячий. Он вздрагивает. Странно — я знаю своё тело, но его другое. Больше. Грубее. Я поднял на него глаза. Он смотрел в потолок, сжимая челюсти так сильно, что желваки ходили ходуном. Не смотрел на меня. Может быть, боялся. Может быть, если бы он посмотрел, то остановил бы это. Я хотел, чтобы он смотрел. Я хотел, чтобы он видел, как я стараюсь для него. — Посмотри на меня. Он не смотрит. — Дядя. — мой голос был настойчивее, но всё ещё тихим, почти умоляющим. — Посмотри на меня, пожалуйста. Он опустил взгляд. В его глазах была такая боль, такое отчаяние, что мне стало страшно. Я боялся, что он оттолкнёт меня. Что он перестанет позволять мне делать то, что я делал. Лижу головку кончиком языка, пробуя его на вкус. Солёный, горячий, живой. Он вздрогнул — всем телом, как от удара. Его рука метнулась к моей голове и сжалась на моих волосах, не отталкивая, а просто держась, как за спасительную нить. — Дейрон, — выдохнул он, и в этом одном слове были все молитвы, все проклятия, все сожаления мира. Я понял, что делаю что-то правильно. Его реакция была моим лучшим учителем — я пробовал снова и снова, прислушиваясь к его дыханию, к тому, как он сжимал мои волосы, к тому, как его бёдра напрягались под моими пальцами. Я взял глубже. Сначала робко, боясь подавиться, боясь сделать ему больно. Я чувствовал, как он заполняет мой рот, как язык упирается в твёрдую плоть. Это было непривычно, почти страшно, но я хотел этого. Я хотел сделать это правильно. Стон прозвучал тихо, сквозь зубы, почти неслышно. Но я услышал. Этот звук пронзил меня насквозь, пробежал по позвоночнику, опустился в низ живота горячей волной. Хотелось услышать этот звук снова. Начинаю двигаться — медленно, неуверенно. Беру в рот и выпускаю, снова и снова. Он становится больше, пульсирует на языке. Пальцы сжимаются сильнее — он хочет большего. Я попытался взять глубже. Опустил голову ниже, почувствовал, как он касается задней стенки моего горла, и от этого у меня перехватило дыхание. Я чуть не подавился, отдёрнулся, закашлялся, чувствуя, как слёзы выступили на глазах. — Тише, — сказал он, и голос его был хриплым, почти ласковым. Ормунд погладил меня по голове, и этот жест был таким нежным, таким непохожим на всё, что происходило раньше, что у меня сжалось сердце. — Я хочу сделать тебе хорошо, — сказал я, вытирая губы. Он смотрит долго. В его глазах что-то ломается. — Открой рот шире. Не спеши. Дыши через нос. Открываю рот, расслабляю горло, дышу ровно. Он входит медленно, осторожно, давая привыкнуть. Я чувствовал себя так, будто сдавал самый важный экзамен в жизни. Слушал его дыхание, следил за каждым движением, за каждым звуком. Хотел запомнить всё — его запах, его вкус, тепло его кожи на моих губах. Я начал двигаться сам. Ритмично, стараясь брать его глубже с каждым разом. Чувствовал, как он пульсирует у меня во рту, как его бёдра начинают двигаться навстречу, как он теряет контроль. Это пьянило меня сильнее вина. Я — принц крови, сын короля — стоял на коленях перед своим дядей и делал ему то, что делают только самые близкие. И я хотел этого. Я хотел этого больше всего на свете. Его дыхание сбилось. Он сжал мои волосы сильнее, почти до боли, и я почувствовал, как он напрягся весь. — Дейрон, — сказал он, и голос его был предупреждением. Я взял глубже, почувствовал, как он содрогнулся, как его тело выгнулось в дугу, как он кончил мне в рот — горячо, солёно, с низким гортанным стоном, который он не смог сдержать. Я не ожидал этого, не был готов, и закашлялся, чувствуя, как его семя стекает по подбородку, по шее, как оно пахнет им — сильным, мужским. Я проглотил. Всё, что попало мне в горло, я проглотил, чувствуя, как горячая, солёная влага скользит по горлу, оставляя странный, чужой привкус. Я не знал, правильно ли я сделал и должен ли был. Но я хотел этого. Хотел взять всё, что он мог мне дать, даже это, даже то, что другие сочли бы унижением. Колени подкосились и я опустился прямо на пол, чувствуя, как каменные плиты холодили мои ноги через тонкую ткань штанов. Голова кружилась, в ушах шумело, а перед глазами плыли золотые круги. Я тяжело дышал, облизывая пересохшие губы, всё ещё чувствуя его вкус. Сердце колотилось где-то в горле, и я не мог заставить его успокоиться. Он отошёл от меня. Я смотрел, как он движется по комнате, как его обнажённое тело мелькает в тусклом свете свечей, как он берёт с кровати длинную белую рубашку — свадебную, приготовленную для него его женой, — и надевает её через голову. Ткань падает на его плечи, скрывая от меня всё, что я так хотел видеть, затягивает шнуровку на груди и идёт к столу, где стоит кувшин с вином. Он пил быстро и жадно. Я видел, как его кадык ходит вверх-вниз, как вино стекает по его подбородку, капает на белый шёлк рубашки, оставляя тёмные пятна. Ормунд не смотрел на меня. Он смотрел в сторону, на пустоту. А потом он швырнул кувшин в стену. Громкий, оглушительный треск разнёсся по комнате, когда глиняный сосуд разлетелся на тысячи осколков, забрызгав каменную кладку тёмными каплями вина. Я вздрогнул, съёжившись на полу, чувствуя, как осколки разлетаются в стороны, как один из них царапает мою руку, оставляя тонкую красную полосу. Он не обернулся. Просто прошёл мимо. Мимо меня, мимо осколков, мимо всего, что только что произошло между нами. Он шагнул к двери — той, которая вела в соседнюю комнату, туда, где ждала его жена. Не посмотрел на меня. Ни разу. Взялся за ручку, открыл дверь и вышел, закрыв её за собой с глухим, окончательным стуком. Я остался один. Сидел на полу, чувствуя, как осколки впиваются в мои ладони, когда я опёрся на них, чтобы подняться. Я не чувствовал боли, только пустоту, такую огромную, что она заполнила всё моё тело, вытеснив воздух, вытеснив мысли, вытеснив всё, кроме одного: он ушёл к ней. Я поднялся, шатаясь, и пальцы потянулись к собственной одежде, срывая её с себя — камзол, рубашку, штаны, всё, что было на мне, — швыряя на пол, не заботясь о том, куда они падают. Пошел и лёг на его кровать. Простыни ещё хранили его запах. Я вдохнул его глубоко, как умирающий в последний раз вдыхает воздух. Пахло дымом, вином и тем особенным запахом, который был только у него — тёплый, мужской, знакомый до боли. Зарылся лицом в его подушку, чувствуя, как ткань касается моих губ, носа, закрытых глаз. Тело всё ещё горело. Возбуждение не прошло. Оно пульсировало во мне, горячее и настойчивое, требуя выхода. Я дотронулся до себя — провёл ладонью по животу, по бёдрам, сжимая кожу, пытаясь унять эту дрожь, но не мог. Я тёрся о его простыни, вжимаясь в них, чувствуя, как ткань касается моего возбуждённого тела. Представлял, что это он. Что его руки на моей коже. Что он здесь, рядом, что он обнимает меня, что он шепчет моё имя. — Ормунд, — прошептал я в подушку, и голос мой был сломленным, молящим, почти детским. Я стонал его имя снова и снова, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как оно становится невыносимым. Сжимал его подушку, вдыхая запах, и в моей голове была только одна картина: он, уходящий в ту дверь. Он, который выбрал не меня. Я кончил на его простыни, содрогаясь от спазмов, чувствуя, как горячая влага пропитывает ткань. Выкрикнул его имя — громко, отчаянно, не сдерживаясь, — и от этого звука мне стало ещё больнее. Потому что он не услышал. Потому что он был с ней. Потому что я был один в его постели, а он лежал с ней, и ничего не могло быть хуже этого. Я лежал неподвижно, а пустота внутри меня становится ещё больше. Слёзы снова выступили на глазах, и я не пытался их сдерживать. Заплакал в его подушку, чувствуя, как мокрые пятна расплываются на ткани. Но я не жалел. Я лежал на его кровати, обнажённый и разбитый, и повторял про себя: он мой. Он мой, даже если он не знает этого. Даже если он спит с ней. Даже если он ненавидит себя за то, что хочет меня. Он мой. И я не отдам его никому.