Всё под контролем

Этот мир был несправедлив. Польша знал это с того самого дня, как впервые осознал свою классификацию. Омега. Словно клеймо, которое нужно было прятать. К счастью, природа наградила его ростом, чуть выше среднего для Омеги, и широкими плечами, что позволяло сойти за Бету. Он научился контролировать феромоны так, что даже самые чувствительные Альфы лишь недоумённо хмурились, принимая его запах за лёгкое отклонение от нормы. Характер у него был скверный — упрямый, колючий, почти как у Альфы, — что только укрепляло легенду. Вопреки всему, Польша наслаждался жизнью. Его считали ценным работником Евросоюза: он выполнял финансовые нормы с педантичной точностью, перевыполняя планы, а рынок труда в его стране был настолько стабилен, что о безработице говорили лишь в новостях других стран. Он был независим, если не считать экономической петли, связывающей его с Германией. Такая же зависимость, только в зеркальном отражении, существовала и у немца. Германия — правая рука ЕС, а Польша, числящийся Бетой, — его политический напарник и помощник. Они часто оставались наедине, работая над отчётами и Поляк привык к этому соседству, почти перестав замечать опасность. Всё шло хорошо. По крайней мере, он так думал. Общественный туалет. Тесная кафельная клетка, где на стенах оседает чужая сырость, а свет люминесцентных ламп режет глаза мертвенной белизной. Польша зажат в углу. Спина вдавилась в прохладный кафель, но тело горело, будто он стоял в центре пожара. Грудь ходила ходуном — он сжимал рубашку у горла, словно пытался защитить себя от невидимой атаки. Щёки пылали румянцем, а виски стучали в такт бешеному сердцу. Воздуха не хватало, и каждый вдох приносил лишь дозу чужого, навязчивого запаха. — Выпусти, — голос сорвался на хрип, прозвучал жалко и неубедительно. — Мне нужно идти. Германия молчал. Он просто стоял, заслоняя собой весь свет, массивный и неподвижный, как гранитная плита. Его феромоны сочились в воздух густым, терпким потоком. Вся комната пропиталась им, каждая молекула воздуха стала липкой и тягучей. У Польши подкашивались колени. Голова шла кругом, а низ живота вдруг отозвался тупой, ноющей тяжестью, которая разливалась теплом к бёдрам. Он не понимал, что происходит. Почему Германия ворвался следом, захлопнул дверь и зажал его здесь, словно загнанного зверька? Зачем он выпускает феромоны так открыто, так нагло? Неужели он знает? Но откуда? Польша так тщательно всё скрывал, врал, у него был личный врач, подделывал документы, менял подавители каждый месяц... Или немец знал с самого начала — и просто ждал, молчал, копил терпение, чтобы нанести удар в самый неподходящий момент? Поляк не выдержал. Отчаяние придало сил, и он толкнул немца в грудь, пытаясь прорваться к выходу. Руки ударились о твёрдые мышцы, но силы куда-то испарились — пальцы лишь скользнули по ткани пиджака, не встретив сопротивления. Тело перестало слушаться. Парень надышался чужими феромонами до такой степени, что даже не мог стоять ровно — ноги дрожали, словно пружины, готовые подкоситься в любой момент. Немец не шелохнулся. Он перехватил запястья Поляка, сжал их с пугающей лёгкостью — словно детские руки — и дёрнул на себя. Поляк уткнулся лицом в его грудь, потеряв последнюю опору. Теперь он не сопротивлялся, просто висел на чужих руках, безвольный и мокрый от пота. Он чувствовал, как по спине пробегают судороги, как внизу живота разрастается горячая, влажная пустота. Его собственные феромоны вырвались из-под контроля — тонкая, сладкая струйка запаха, которую он так долго сдерживал. Или, быть может, это была течка. Настоящая, дикая, начинающаяся прямо здесь, в грязном туалете. Мысли путались, превращаясь в кашу; он бормотал что-то невнятное, слюнявое, не в силах сложить ни одного внятного слова. — Ха... долго же ты держался, — раздался над ухом глухой, самодовольный голос. Герман расплылся в улыбке — хищной, сытой, торжествующей. Он наконец добился своего. Заставил сдаться. — Ты думал, я ничего не знаю? — Германия наклонился, его дыхание опалило кожу уха. — Какая милая наивность. Он обхватил Поляка за талию — рука легла на поясницу тяжело и уверенно, придерживая, когда ноги окончательно отказали. А затем наклонился ещё ниже, и его губы коснулись чувствительной кожи уха. Укус — острый, болезненный, но вместе с тем до дрожи приятный — заставил Поляка выгнуться дугой и издать протяжный, хриплый стон. Внизу всё стало мокрым и ноющим; ткань брюк неприятно прилипла к коже. Он никогда так не чувствовал себя во время течки. Обычно это было тупое, терпимое неудобство, но сейчас — сейчас его тело плавилось, откликаясь на каждое прикосновение с неприличной охотой. Это опьяняло. Этот запах, это тепло, эти руки — тело реагировало само, раньше, чем мозг успевал запротестовать. — Герман... — имя сорвалось с губ, прозвучало как мольба. — Прошу... помоги мне... Германия хищно усмехнулся. Похоже, именно этих слов он ждал всю ночь. Не выпуская поляка из рук, он затащил его в кабинку, открыл дверцу ногой — та жалобно скрипнула — и усадил на крышку унитаза. Пластик был холодным, и этот контраст с горячей, ноющей кожей заставил Поляка вздрогнуть. Он смотрел снизу вверх, потерянный, с влажными ресницами и прикушенной губой, пока немец торопливо, с металлическим звоном, расстёгивал ремень. — Как скажешь, птенчик, — голос немца был низким и хриплым, почти ласковым, отчего становилось ещё страшнее. Германия высвободил член — твёрдый, напряжённый, пульсирующий — и провёл по нему ладонью, размазывая прозрачную каплю. Затем он взял Поляка за подбородок, приподнял его голову, заставляя смотреть в глаза. Взгляд у немца был тяжёлым, голодным. — Для начала хорошо поработай ротиком для меня. Польша смотрел на член перед своим лицом, и в горле пересохло. Он никогда не делал этого раньше — даже в самых смелых фантазиях, которые он запрещал себе по ночам, он не заходил так далеко. Но сейчас тело действовало само, повинуясь инстинкту, который подавители сдерживали годами. Немец нетерпеливо сжал его подбородок, большими пальцами раздвигая челюсть. — Открой рот, — голос Германии звучал хрипло. Поляк послушно приоткрыл губы — сначала робко, лишь на пару миллиметров. Немец не стал ждать. Он направил член к этим приоткрытым губам, коснулся головкой нижней губы, проводя по ней, оставляя влажный след. Поляк вздрогнул от прикосновения — горячего, пульсирующего члена. — Шире, — скомандовал Германия и чуть надавил. Польша открыл рот шире, и член скользнул внутрь — медленно, дюйм за дюймом. Язык ощутил солоноватый, терпкий вкус, и это было странно, непривычно, но не противно. Наоборот — тело отреагировало мгновенно: низ живота сжался, и между ног стало ещё влажнее. Германия вошёл неглубоко, давая поляку привыкнуть. Он стоял неподвижно, лишь кончиками пальцев поглаживал висок Поляка, заправляя влажную прядь за ухо. — Медленно, — прошептал он. — Не торопись. Я хочу чувствовать тебя. Польша не знал, что делать. Он просто держал головку во рту, ощущая, как она пульсирует на языке. Затем он инстинктивно провёл языком по нижней стороне члена, чувствуя каждый выступивший сосуд, каждую складку кожи. Наверху послышался тихий, сдавленный выдох. — Да... Вот так... Довольный реакцией, Польша начал двигаться — робко, неумело, но с искренним старанием. Он подавался вперёд, насаживаясь ртом на член, и откатывался назад, облизывая головку, как леденец. Он набирал смелость, глубже брал в рот, пока головка не упёрлась в нёбо. Немец застонал — низко, гортанно, и от этого звука у Польши всё внутри сжалось в тугой узел. Он ощутил, как член дёрнулся во рту, становясь ещё твёрже, ещё горячее. — Языком работай, — выдохнул Германия, положив ладонь на затылок Поляка. — Обводи головку, да... Польша послушно обвёл языком венец, собирая выступившую смазку, и проглотил, не задумываясь. Вкус стал ярче — терпкий, солёный, с металлической ноткой. Это пьянило не хуже феромонов. Немец начал двигаться сам — медленные, глубокие толчки, входя почти до горла, останавливаясь на мгновение, давая поляку проглотить воздух, и снова погружаясь. Из горла Поляка вырывались влажные, сдавленные звуки — хлюпанье, шумное дыхание через нос, заглушённые стоны, когда головка касалась задней стенки горла. Слюна собиралась в уголках губ, стекала по подбородку, капала на рубашку, но поляку было всё равно. Он потерял контроль над своим телом: бёдра сами собой дёргались, тёрлись о холодный пластик унитаза, ища хоть какое-то трение. Внизу было мокро и горячо, каждый толчок Германии отдавался внизу живота новой волной тянущей боли и удовольствия. Германия смотрел сверху вниз — на влажные ресницы, на покрасневшее лицо, на губы, растянутые вокруг его члена. По подбородку Поляка стекала прозрачная, липкая ниточка слюны, смешанная с его собственным вкусом. Картина была грязной, унизительной — и до безумия возбуждающей. — Ты так хорошо справляешься, — голос немца был хриплым, прерывистым. — Такой послушный... Он ускорил темп. Влажные, шлепающие звуки наполнили тесную кабинку — влажное чмоканье, когда член выходил почти полностью, и глухое, мокрое вхождение обратно. Поляк издавал низкие, гортанные стоны, вибрирующие вокруг члена, и эти вибрации заставляли Германию сжимать пальцы на его затылке почти до боли. — Ещё... глубже, — простонал немец, и Польша почувствовал, как член толкнулся глубже, почти в горло, перекрывая дыхание. На секунду стало страшно — глаза защипало от слёз, горло сжалось в спазме. Но Германия замер, давая возможность привыкнуть, и погладил его по щеке большим пальцем. — Тш-ш... расслабься... дыши носом... Польша судорожно вдохнул через нос, и член вошёл ещё чуть глубже. Он чувствовал себя наполненным, использованным — и это было восхитительно. Каждый нерв в его теле кричал от удовольствия. Он сам начал двигать головой, насаживаясь на член с новым рвением, пока слёзы не потекли по щекам, смешиваясь со слюной. — Чёрт... — выдохнул Германия, и его движения стали быстрее, жёстче. — Я близко... Он зарычал низко, по-звериному, и член дёрнулся во рту Поляка. Тёплая, густая струя ударила в горло — горьковатая, солёная, терпкая. Поляк не ожидал, подавился, закашлял, но немец не отпускал его, придерживая затылок. — Глотай, — приказал он, и голос его дрожал от напряжения. — Всё до капли. Польша проглотил. Судорожно, с трудом, давясь, но проглотил. Часть спермы вытекла по подбородку, смешиваясь со слюной и слезами. Он сидел, тяжело дыша, с красным, мокрым лицом, чувствуя, как член медленно выскальзывает из его рта, оставляя на губах липкий солёный привкус. Германия опустился на корточки перед ним, взял его лицо в ладони и провёл большим пальцем по мокрой, опухшей нижней губе, собирая капли. — Ты у меня умница, — прошептал он, и в голосе звучало почти нежность. — Но это только начало. Он поцеловал Поляка — глубоко, жадно, пробуя на его губах собственный вкус, и тот безвольно ответил, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует и ноет, требуя продолжения. Пальцы немца легли на его брюки, расстёгивая пуговицу, и Поляк выгнулся навстречу этим рукам, моля о прикосновении. Германия не торопился. Его пальцы — длинные, уверенные — скользнули по поясу брюк Поляка, расстёгивая пуговицу с издевательской медлительностью. Молния разъехалась с сухим треском, и Поляк выгнулся, приподнимая бёдра, помогая стянуть с себя влажную от пота и смазки ткань. Штаны сползли вниз по ногам, оголяя кожу бёдер. Трусы — тонкие, тёмные — уже были мокрыми насквозь, прилипали к промежности, рисуя соблазнительный влажный контур. — Посмотри на себя, — голос Германии был низким и хриплым. — Тёк, пока сосал мне, да? Такой влажный... для меня. Польша не мог ответить. Он смотрел в глаза немцу — затуманенными, влажными от слёз и желания глазами. Из горла вырвался только жалкий, сдавленный всхлип, когда холодный воздух коснулся его мокрой, ноющей плоти. Внизу всё пульсировало, ныло и требовало прикосновений. Германия не стал снимать трусы до конца. Он просто отодвинул влажную ткань в сторону, обнажая раскрывающееся, влажное влагалище. Губы его раздвинулись в довольной улыбке, когда он увидел, как Поляк сочится — прозрачная, тягучая смазка стекала по внутренней стороне бедра, оставляя влажный блестящий след. — Даже не нужно смазывать, — прошептал он, и кончик его пальца скользнул между влажных складок, собирая влагу. — Ты сам меня приглашаешь, да? Смотри, как течёт... Поляк дёрнулся от прикосновения, издал сдавленный, жалобный стон. Пальцы Германии — всего один палец — проскользнул внутрь, и мышцы Польши сжались вокруг него, втягивая глубже. — Ах... — выдохнул поляк, запрокидывая голову. — Герман... пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — палец внутри согнулся, надавил на что-то чувствительное, и ноги Поляка задрожали, колени сами собой разъехались шире, приглашая. — Скажи чётко. — Вставь... вставь в меня... — голос сорвался на умоляющий шёпот. — Я не могу больше... внутри всё горит... Германия вытащил палец, проводя влажным кончиком по внутренней стороне бедра. Он полностью стянул с того белье и подхватил Поляка под ягодицы — резко, одним движением — и приподнял, заставляя обхватить его талию ногами. Поляк повис на нём, беспомощный, горячий, тяжело дышащий. Стены кабинки давили со всех сторон, а единственной точкой опоры был немец. — Обхвати меня, — приказал Германия, и Поляк послушно сцепил руки у него за шеей, прижимаясь грудью к груди. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Поляк чувствовал горячее, сбивчивое дыхание немца на своих губах. Германия направил член — всё ещё мокрый от слюны и спермы — между влажных складок. Головка скользнула по клитору, и Поляк вскрикнул — коротко, пронзительно, всем телом выгибаясь вперёд. — Тш-ш, — прошептал немец, улыбаясь. — Терпи. И он медленно вошёл. Это было невыносимо, восхитительно. Головка раздвинула влажные, горячие стенки, и Поляк почувствовал, как его тело раскрывается, принимая член, — медленно, дюйм за дюймом, мышцы сначала сопротивлялись, а затем сдавались, принимая в себя чужую плоть. Он ощущал каждый миллиметр скользящей по стенкам головки, каждый сосуд, каждый выступ. — Чёрт... — простонал Поляк, уткнувшись лицом в плечо Германии. — Ты такой... большой... — Я знаю, — Германия вошёл до конца, упираясь головкой в упругую шейку матки. Польша вскрикнул от резкого, глубокого давления — одновременно болезненного и сладкого. — Я чувствую, как ты сжимаешь меня. Он замер на мгновение, давая Поляку привыкнуть к полноте внутри. Поляк дышал открытым ртом, хватая воздух. Внутри всё пульсировало вокруг неподвижного члена, мышцы сжимались и расслаблялись в судорожном ритме. — Двигайся, — выдохнул Поляк, умоляюще глядя в глаза немцу. — Пожалуйста... двигайся во мне... Германия начал двигаться. Медленно, глубоко, почти полностью выходя и снова погружаясь — влажно, хлюпающе, с мокрым шлепком при каждом толчке. Стенки влагалища Поляка сжимались вокруг члена, обхватывая его, втягивая глубже. Каждое движение создавало влажный, сочный звук, который заполнял тесную кабинку, смешиваясь с дыханием и стонами. — Слышишь? — прошептал Германия, снова входя до основания. Головка ударилась в матку, и Поляк застонал — громко, откровенно, не сдерживаясь. Поляк чувствовал как слёзы снова потекли по щекам. Он не понимал, плачет ли от стыда, от удовольствия или от того, что наконец-то получил то, о чём не смел мечтать. Германия ускорился. Его бёдра били по влажным ягодицам Поляка с глухими, шлепающими звуками, и каждый толчок сопровождался сочным, мокрым хлюпаньем — влагалище Поляка было настолько мокрым, что член скользил внутри свободно, почти не встречая сопротивления. Но стенки всё равно сжимались, обхватывали каждый миллиметр, и Поляк чувствовал, как его внутренние мышцы вибрируют вокруг толкающегося внутри члена. Поляк протяжно стонал, запрокидывая голову. Каждое движение немца внутри отдавалось внизу живота новой волной горячего, тягучего удовольствия. Член растягивал его изнутри, и это ощущение — полноты, принадлежности — сводило с ума. Германия перехватил его удобнее, приподнял чуть выше и начал вбиваться быстрее, ритмичнее. Теперь он входил резко, почти до рукоятки, и Поляк чувствовал, как головка упирается в шейку матки с каждым толчком. Давление внутри становилось невыносимым — сладким, острым, заставляющим дрожать каждое нервное окончание. — Сильнее, — выдавил Поляк из себя, кусая губу до крови. — Пожалуйста, ещё сильнее... — Чего ты хочешь? — спросил Германия, тяжело дыша. Его голос дрожал от напряжения, член внутри Поляка пульсировал, становился твёрже от каждого стона. — Скажи мне. — Кончи в меня, — прошептал Поляк, и слова сорвались с губ, прежде чем он успел их обдумать. — Наполни меня... пожалуйста, наполни меня своей спермой... Германия зарычал низко, гортанно. Его движения стали жёстче, почти грубыми — он вколачивался в Поляка с такой силой, что тот бился спиной о стену кабинки, но не чувствовал боли. Только удовольствие, только влажное, сочное скольжение внутри, только мокрые хлюпающие звуки, которые заполняли воздух. — Ты этого хочешь? — выдохнул немец, наклоняясь к уху Поляка. — Чтобы я наполнил тебя? Чтобы ты стоял перед своими коллегами с моей спермой внутри? — Да, — рыдал Поляк, вцепившись в плечи немца ногтями. — Да, да, пожалуйста, наполни меня... я хочу чувствовать тебя внутри... всюду... Германия входил всё быстрее, глубже. Член скользил по влажным, спазмирующим стенкам, раздвигая их, растягивая, и Поляк чувствовал, как внутри всё сжимается, готовясь к разрядке. Каждый толчок отдавался в матке тупым, горячим ударом. — Я кончаю, — выдохнул Германия, и его тело напряглось. — Сейчас... Ещё один толчок — глубокий, до основания — и член дёрнулся внутри Поляка. Горячая, густая струя ударила в шейку матки, заливая внутренности. Поляк почувствовал, как тёплая жидкость заполняет его, растекается внутри, и это было настолько неправильно и восхитительно, что он закричал — громко, отчаянно, сотрясаясь в финальной судороге. Оргазм накрыл его волной — острой, болезненной, сжимающей всё внутри вокруг пульсирующего члена. Он чувствовал, как его стенки сжимаются, выжимая из немца последние капли, и одновременно внутри всё мокро, тепло, полно. Сперма стекала из него по ногам, капала на пол, но он не обращал внимания. Он висел на шее Германии, обессиленный, счастливый и разбитый. Немец медленно опустил его на крышку унитаза. Член выскользнул из него с влажным, сочным звуком, и Поляк почувствовал, как тёплая жидкость вытекает из него, стекая по бедру. Он сидел, тяжело дыша, с мокры м лицом, чувствуя, как его тело дрожит от послевкусия оргазма. Германия наклонился к нему, поцеловал в лоб. — теперь это наш секрет, — прошептал он. — Запомни это, птенчик. [Не знаю, стоит ли продолжать или остановиться на этом.]