Эпилог. Дневник одной ведьмы
8 июля 2026 г., 01:27
7 июля 2006 года, вторник
Вес: стабильные 8 стоунов 13 фунтов (я наконец-то купила маггловские весы, которые не впадают в депрессию от моего присутствия).
Количество чашек кофе: две.
Утро теперь пахнет не тревогой, а свежемолотой арабикой и его одеколоном.
Статус личной жизни: официально зарегистрирована в реестре Министерства как «Грейнджер- Малфой, Гермиона-Джин». Да, я взяла двойную фамилию. Панси Паркинсон до сих пор падает в обморок при виде моих визиток.
Я сижу на широком подоконнике нашей спальни в Мэноре. Отсюда открывается вид на южные сады, где павлины — потомки тех самых, которых мы спасли из поместья во время облавы авроров семь лет назад — лениво щиплют траву.
В руках у меня тот самый ежедневник. Тот самый, который пытался совершить самосожжение в январе. Прошло полгода. Обложка больше не дымится, хотя иногда слегка нагревается, когда события развиваются слишком быстро.
Сегодня утром Кингсли Шеклболт прислал мне сову. Короткую записку:
«Гермиона. Я просмотрел твой законопроект о защите эльфов-оборотней. Это шедевр юридической мысли. Жду тебя в понедельник. В кресле Главы Департамента регулирования популяций. И передай Малфою, что если он еще раз пришлет мне счет за «эмоциональный ущерб от созерцания твоего несчастья», я отправлю этот счет прямиком в налоговую инспекцию гоблинов».
Драко сидит в глубоком кожаном кресле у камина. На коленях у него лежит открытый гроссбух фонда Люциуса, но он не читает. Он смотрит на меня тем самым взглядом, от которого мои колени все еще превращаются в желе спустя шесть месяцев совместной жизни.
Рядом с ним, свернувшись калачиком, спит рыжий кот по имени Винсент. Мы подобрали его в Лютном переулке. Драко утверждает, что назвал кота в честь Крэбба исключительно ради троллинга Нарциссы, но я вижу, как он тайком делится с животным кусочками копченого лосося.
— О чем пишешь? — спрашивает он, не отрывая глаз от книги. Его голос стал глубже, спокойнее. Исчезла вечная язвительная хрипотца, осталась только бархатная уверенность человека, которому больше никому ничего не нужно доказывать.
— Фиксирую итоги, — улыбаюсь я. — Полгода прошло. Кажется, пора подвести черту.
Он откладывает книгу. Кот недовольно дергает ухом, но остается лежать.
— Давай послушаем диагноз колдомедика.
Я открываю последнюю страницу дневника. Почерк там уже не нервный, прыгающий шрифт школьницы, а ровный, уверенный курсив.
Январь: Выжить. Не уволиться. Не убить Рона. Не сгореть со стыда в лифте.
Февраль: Провести закон через Визенгамот. Пережить первый совместный ужин с Нарциссой (спойлер: она плакала над нашим общим фото, это было страшнее Круциатуса).
Март: Научиться отличать сорта вина без этикетки. Понять, что асимметрия груди — это нормально, а вот спать меньше пяти часов — нет.
Апрель: Купить дом. Наш дом. Не квартиру-студию для одинокой карьеристки, а место, куда хочется возвращаться.
Май: Помириться с Джинни. Она пришла бить мне окна, но увидела новые шелковые простыни цвета слоновой кости, вздохнула и попросила научить её варить такой же кофе.
Июнь: Понять, что счастье — это не пункт резолюции. Это отсутствие необходимости составлять списки.
Я смотрю поверх пергамента на мужчину у камина. Солнечный луч июльского дня золотит его волосы, делая их почти белыми. У висков начала пробиваться едва заметная седина — напоминание о войне, которую мы оба пережили, чтобы сейчас иметь право на эту тишину.
— Ну? — нетерпеливо говорит он. — Какой вердикт системы?
Я закрываю ежедневник. Кладу его на столик. Книга тихо щелкает замком, уходя в спящий режим.
— Вердикт окончательный, обжалованию не подлежит, — говорю я, соскальзывая с подоконника и подходя к нему.
Я сажусь к нему на колени, прямо поверх бухгалтерской книги фонда Малфоев. Винсент недовольно фыркает и перебирается на подлокотник.
— Система признана абсолютно жизнеспособной. Ошибки проектирования исправлены. Баги в виде бывшего друга удалены из памяти.
Я не добавляю этого вслух, но для себя выношу самый главный вывод: «Главное отличие этого года от прошлого: теперь, когда я делаю очередную глупость, кто-то стоит рядом, закатывает глаза, но крепко держит меня за руку».
Мои пальцы зарываются в его волосы. Он закрывает глаза, прижимаясь щекой к моей ладони.
— А личная жизнь? — шепчет он. — Там есть свободное место для одного невыносимого ублюдка, который испортил тебе мантию Министра?
— Все слоты заняты пожизненной лицензией, — целую я его в кончик носа. — С правом автоматического продления.
За окном кричат павлины. Где-то внизу домовики накрывают стол к обеду. Жизнь идет своим чередом — шумная, несовершенная, бюрократическая и совершенно прекрасная.
Мой ежедневник, лежащий на столе, вдруг сам собой раскрывается на титульном листе. Старое название «Журнал неудач Гермионы Грейнджер» бледнеет, тает, и вместо него проступают новые буквы, выведенные сияющими чернилами:
«Инструкция по эксплуатации счастливой жизни. Том I. Совместим с Малфоем».
Ручка-перо выкатывается из корешка, делает пируэт в воздухе и застывает. Запись завершена. Вопросов больше нет.
