Ты слишком красив, а я слишком влюблен для друзей

За окном шел дождь. Беспрерывный, громкий, сквозь который даже не было видно ночного Сеула. Город спал, а какая-то его часть уже провожала конец пятницы в шумных клубах с новыми знакомствами. В студии одной из самых больших компаний страны – JYP Entertainment – горел единственный светильник на микшерном пульте, и в его тусклом свете угадывались очертания аппаратуры, наушников и экрана ноутбука, где была открыта запись. В особо нудные дни, когда вечера проходили так же, как сегодняшний, Хану они казались светлячками, запертыми в стеклянной банке. Впрочем, как и он сам, но не сегодня. Сегодня он совсем не заперт, а с широкой улыбкой и горящими глазами сам лично предложил помочь Феликсу с его новой песней для предстоящего альбома. Наушники съехали на шею, пальцы застыли над клавиатурой, а взгляд был прикован к монитору, где на дорожке красовалась надпись: «Unfair – Felix vocal take 16». Это была уже шестнадцатая попытка. Ли стоял за стеклом вокальной кабинки. Он был там уже битый час. Голос звучал идеально – глубокий, бархатный, с той фирменной хрипотцой, от которой у фанатов, да и самого Джисона, всегда сбивалось дыхание, а живот резали бабочки, что отзывались только лишь на этот голос. Хан не отводил взгляд. Он знал, что Феликс не посмотрит прямо. Он всегда так делал – смотрел под ноги, когда ему было трудно смотреть внутрь себя. Но сегодня все было иначе. Сегодня Джисону казалось, что если он не скажет этого вслух, то его грудная клетка просто не выдержит. «Ты слишком красив, чтобы я мог дышать в одной комнате с тобой и притворяться, что это нормально». Но не сказал. Потому что слова – они такие хрупкие. Одна неправильная нота, и мелодия разобьется. Вместо этого в наушниках Енбока, с помощью нажатой старшим кнопки интеркома, прозвучало: – Выходи. Давай отдохнем. В голосе Феликса не хватало одного: правды. Младший замялся на секунду, потом кивнул, снял студийные наушники и толкнул дверь. Он прошел через маленькое помещение, сел на край стула рядом с Джисоном, ссутулился и протер руками лицо, стараясь прийти в себя. – Я не понимаю, что не так, – выдохнул он, запустив пятерню в волосы. – Я слышу, что хочу спеть, но… не могу собрать это в едино. Внутри есть дыра, которую я не могу заполнить. Хан ответил не сразу. Вместо этого он медленно повернулся на кресле, чтобы видеть лицо Феликса. Освещение падало на него сбоку, подчеркивая скулы, вырисовывая тени под глазами и вдоль линии челюсти. Ли Феликс никогда не выглядел как-то иначе, кроме как красивым. Даже во время усталости, даже со взлохмаченными волосами после сна или душа, даже когда на его лице застыло разочарование, которое хотелось согнать как можно быстрее всеми силами. В голове промелькнуло, что смотрит он на младшего до неприличия долго. Джисон отвел взгляд к монитору, пробежался по волнам звука на экране, по стихам текста, которые Феликс переписывал уже, кажется, тысячный раз.  «Не получается идеально, потому что пытаешься спеть про боль, которую не чувствуешь». – А я чувствую ее за двоих, – шепотом продолжил вслух свои мысли Хан и поздно опомнился. Блондин наконец повернул голову, когда они встретились взглядами. Секунду они просто смотрели друг на друга, и в этой секунде Джисон забыл, как дышать. Он вообще забыл, зачем он здесь, что они записывают, и который час. Все исчезло – остался только взгляд Феликса. – Я не расслышал. – Забей, я о своем. «Просто ты слишком хорош для этого мира, а я слишком плох в том, чтобы скрывать, как сильно тебя люблю». Младший и правда был очаровательным. Джисону хотелось придумать мелодию по его веснушкам. Сыграть то, как дрожат его пальцы, когда он нервничает. Взять ноту из того, как его губы сжимаются в тонкую линию. Создать звук из того, как Ли молчит. – Послушай меня, – сказал Хан, чуть подавшись вперед. – Ты хочешь спеть эту песню, чтобы она звучала так, будто тебе больно. Но ты не должен играть эту боль. Она у тебя в голосе уже есть. Просто… убери контроль. Феликс нахмурился: – Что значит «убери контроль»? Ты же сам говорил, что нужно чувствовать каждую ноту. – Чувствовать – это не держать. – Джисон накрыл ладонь блондина, лежащую на колене. – Сейчас ты пытаешься запереть эмоцию в клетку и показать ее через решетку. Просто открой дверь. Если хочешь плакать – плачь. Если хочешь кричать – кричи. Я здесь, я запишу это. Мы все прослушаем вместе и выберем наилучший вариант, какие-то неудачи тоже останутся тут и не выйдут за пределы студии. Ты можешь мне доверять. Феликс посмотрел на их руки. Потом на лицо Джисона. – Ты слишком добрый ко мне, – сказал он, но улыбнулся. – Я даже не знаю, заслуживаю ли этого. – Ты заслуживаешь всего, – ответил старший, сжимая его пальцы чуть крепче. Джисон хотел было сказать еще что-то. Что-то легкое, смешное, чтобы разрядить воздух. Но вместо этого он просто смотрел, и в его голове пульсировала одна фраза, которую он ни за что не произнесет. Потому что слишком боится услышать ответ на нее. «Ты слишком красив, а я слишком влюблен для друзей». – Джисон, – голос Феликса стал еще тише. Почти шепотом. – Ты так смотришь, что я забываю, как говорить по-корейски. Это было так похоже на Феликса – превращать все в легкость, когда вокруг слишком тяжело. И Хан не выдержал. Он фыркнул, а потом рассмеялся – тем самым громким, солнечным смехом, который всегда ломал лед. – Ну так говори на английском, – сказал он, все еще улыбаясь. – Я пойму. Я всегда понимаю, когда ты говоришь. Ликс посмеялся. На лице впервые за вечер появилась улыбка. Брюнет считает ее проклятой, ибо кто взглянет – точно не сможет забыть. Феликс взял в руки листок с текстом и несколько раз перечитал строчку, которая давалась ему тяжелее всего: «‘Til you came in just callin' out my name in the rain» Только гул вентиляции и редкие клики мыши отражались по комнате, пока старший дал другу время настроиться, а сам продолжил работать со звукозаписью. – Я не могу спеть это, – признался он. – Потому что… – Феликс замолчал. Он поднял глаза на Джисона – и не смог договорить. В студии повисла тишина. Та, которая чувствуется только тогда, когда два человека находятся в одном пространстве, но между ними – целая вселенная несказанных слов. Феликс не мог договорить, иначе сказал бы слишком много. Слишком много для друзей. Джисон же слышал сейчас лишь свое сердце, точнее его удары, и ощущал на себе взгляд. Главное, чтобы Ли не слышал этот стук. Слишком тяжелый. Слишком просящий. Слишком честный для вечера, который должен был быть просто работой. Он понимал, что младший ждет ответа на вопрос, который не был произнесен. И этот ответ нельзя было дать через микшерный пульт или настройку звука. Он вообще не имел никакого отношения к музыке. Джисон убрал руки с клавиатуры, медленно, будто боясь спугнуть момент, и повернулся лицом к Феликсу. Они сидели так близко, что он мог разглядеть, как дрожат ресницы блондина, когда тот моргает. Как его губы чуть приоткрыты, словно он хотел сказать что-то, но не решался. Внутри все сжималось от этой пары карих глаз. Если он не сделает шаг сейчас, то утром, когда Ли покинет студию, Хан пожалеет об этом больше всего на свете. Сейчас это выбор, и пора брать за него ответственность. – Феликс, – мелодичный голос старшего прервал эту тишину, пока взгляд был направлен в потолок, потому что смотреть в глаза было невыносимо страшно. – Да? – Я не хочу быть просто твоим другом. Слова вырвались сами. Он не планировал именно их. Он даже испугаться не успел. Джисон медленно опустил взгляд на парня, готовый к чему угодно – к смеху, к неловкой паузе, к тому, что Енбок встанет и уйдет, оставив его одного в этой студии с его глупым признанием. Но вместо этого он увидел, как глаза Феликса расширились. Как его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между дыханием и тишиной. – Джисон, – выдохнул Ли, и в этом одном имени было столько всего, что старший перестал дышать. – Ты слишком красив, а я слишком влюблен для друзей, – прервал его Джисон, потому что хуже уже не будет, и прямо сейчас можно сказать все то, что вертелось в голове всю эту ночь и сидело в груди последние несколько лет. – Я никогда не был более серьезным. Тишина. Все та же, но уже без недосказанных слов. Она заставила воздух куда-то пропасть, пока Хан не почувствовал, как чужие пальцы сжали его ладонь сильнее. Как тот приблизился. Как его дыхание коснулось щеки Джисона – теплое, прерывистое. Феликс потянулся первым. Медленно, то ли боясь, то ли давая Джисону шанс отступить. Но тот не отступил бы ни при каких обстоятельствах. Он встретил его, закрывая глаза, когда их губы соприкоснулись – мягко, неуверенно в первую секунду, а потом глубже и теплее, будто все годы напряжения наконец нашли выход. Поцелуй был легким. В нем не было спешки или отчаяния, только облегчение – как будто они оба наконец отпустили то, что держали внутри, уступая место чему-то совершенно новому. Маленькая ладонь блондина коснулась щеки Джисона, оставляя холод от колец, но остудить сердце старшего все равно не выйдет. Тот прикрыл глаза, чувствуя, как дрожат его пальцы. Как пахнет от Феликса мятным чаем и шоколадным печеньем. Желанные губы на вкус оказались такими же, а еще теплыми и безумно-безумно мягкими. Как теперь от них отрываться хотя бы на минуту – вовсе не ясно. Но сделать это, к сожалению, пришлось. Блондин отодвинулся на пару десятков сантиметров, заглядывая в блестящие глаза напротив. – Ты слишком красив, – шепнул Хан в светлую макушку, зарываясь носом в длинные волосы. – А ты слишком шумный и повторяешь это в сотый раз, – ответил лениво Феликс, закатывая глаза, даже не планируя скрывать свою яркую улыбку. – Но ты меня все равно любишь. – Люблю. Даже когда ты говоришь такие вещи в четыре утра.