How deep is your love?

Надин плотно сжала губы, захлопнув перед матерью дверь. Та в удивлении отпрянула назад, едва не ударенная в лоб. — В чём дело, милая? С тобой всё хорошо? Твоему брату тоже нездоровилось сегодня, кажется, вирус какой-то… Её тон был нежен и вместе с тем полон силы — совсем не такой, которую стоило ожидать от неё настоящей. В следующую секунду в дверь заколотили кулаками: — Впусти меня! Впусти меня немедленно! Я ХОЧУ ПОМОЧЬ ТЕБЕ! Это был не первый раз. И даже не пятый. Слишком много Надин видела искажённых, изуродованных тенями лиц, сущностей, которые преследовали её — и, как она подозревала, Миранду тоже. Кто был её последним посетителем? Какая сущность довела лучшую подругу до самоубийства? А может, то было не оно: может сама фигура её дражайшей мамы выволокла любимую дочь за волосы на задний двор, накинула на хрупкую шею петлю и дёрнула со всей мочи, ломая хрупкие позвонки. А может это была сама Росс, которую подруга всё же впустила в свой дом, хоть до этого так долго противилась. Может быть. — ТЕБЕ НЕ СПРЯТАТЬСЯ ОТ НОВОЙ СЕБЯ! ПРИМИ СЕБЯ ТАК, КАК ЭТО СДЕЛАЛА Я! — старый замок начал ломаться внутри, и Надин, терпеливо ожидавшая, что в очередной раз проснётся или видение уйдёт само, по-настоящему запаниковала. Волоски на шее встали дыбом и сама она судорожно принялась оглядываться, чем бы защититься. На ум пришло только схватить старый торшер, который давно хотелось заменить новым: увесистый и с пыльным абажуром, хилая школьница едва могла поднять его с места. Прятаться под кроватью было боязно: в первый раз она чуть не лишилась дара речи, когда существо явило свою изуродованную рожу прямо перед ней и полезло в её укрытие. То был сон. Сейчас же Надин вообще ни в чём не была уверена. С каждым днём она всё ближе подходила к черте безумия. Мама прорвалась внутрь. Надин в два прыжка приблизилась к ней и со всей силы, на бешеном адреналине, ударила торшером, не дожидаясь, пока та вскинет длинные когти. Раз, два, три. По изуродованной голове, прорываясь сквозь густые кудри, поползли дорожки крови. Надин била дальше. Четыре, пять, шесть. Вместо лица у мамы было месиво из костей и жил вперемешку с вытекшими, пробитыми глазами. Семь, восемь, девять. Она отошла от трупа, не осознавая, как дрожит, какими силами всё ещё стоит на ногах. Руки намертво сжали орудие убийства. Она никак не могла проснуться. Силуэт мамы утратил ужасающие черты, вернувшись в своё обычное, человеческое состояние. Росс смотрела на её труп, не моргая, до боли в слезящихся глазах, и всё ещё не понимала, реальность это или сон. В кулаке у мамы был зажат фиолетовый цветок.

***

Надин очнулась на полу с торшером в руках, обнимая его как плюшевую игрушку. В голове тотчас же запульсировало: ОБЕРНИСЬ. Повернув голову, она уставилась на труп своей матери, изуродованный её же руками. Дочь извалялась в чужой крови, как дикое животное. В носу свербело от сладковатого трупного запах. Дверь с выломанным замком была открыта настежь; с первого этажа доносился голос отца, пришедшего с работы. Надин хотела было закричать, но у неё отнялся голос: она пыталась выдавить из себя хотя бы звук, но почувствовала, как ей словно обрезали нити контроля. Во рту застыл неясный, горький привкус травы, пробирающийся к пищеводу, царапающий изнутри. — Он следующий. — произнесли её губы хрипло, а руки покрепче обхватили импровизированное оружие. Надин двигалась бесшумно, медленно, вымеряя каждый шаг. Снаружи рот словно разорвало по швам от треснувшей безумной улыбки. Отец только выключил чайник на плите, развернулся было в сторону лестницы, чтобы позвать жену и детей, но лишь испуганно выдохнул, когда тяжёлый удар пришёлся ему прямо в голову. Раз, два, три. Пробила глаз, лоб, едва стесала висок. Тем не менее, чтобы свалить высокого мужчину, этого оказалось недостаточно. Отец перехватил торшер и вместе с ним оттолкнулся ногой от её туловища, удачно опрокидывая обезумевшую дочь на спину. У той зарябило в глазах от яркого света потолочной люстры, что дало ему несколько секунд на попытку спасения: — Что ты такое?! — мужчина, выронив окровавленную лампу, вслепую протянул руку назад, к раскаленному чайнику. И со всей силы швырнул его в то, что раньше было его дочерью Надин. Четыре. Кипяток разлился по её груди и шее, обдавая жаром, разрастаясь волдырями под ночной рубашкой. Пять, шесть. Не выдавая боли, она хрустнула шеей, провернув её на сто восемьдесят градусов, и произнесла: — НЕ МОГУ СМОТРЕТЬ, КАК МОЕМУ ПАПОЧКЕ БОЛЬНО! — и вцепилась когтями ему в горло. Надин и вправду не видела, как рвала собственного отца на лоскуты. Закончив, её шея вернулась в естественное положение, а руки нежно провели по мужскому лицу, поковырялись в разорванной шее. Она запихнула фиолетовый цветок внутрь, наблюдая, как под тяжестью крови он становится бордовым, словно расцветая под его глоткой. — Мама передала. Надин вернулась к себе, мельком заглянув в комнату брата — тот лежал с синими губами на своей кровати, словно бы просто заснул, и на голове его был венец из фиолетовых цветов, — и отдёрнула шторы, всматриваясь в соседское окно. Внутренний голос — настоящая она — охрип от крика, онемел от слёз, растворился в собственном бессилии. Она перестала управлять собой. Её самый сильный страх стал реальностью. Надин по-собачьи склонила голову к плечу, рассматривая Руди. Её парень, красивый-красивый парень с ангельскими зелёными глазами и нежной улыбкой, сейчас сидел за своим письменным столом, полубоком к окну, и увлечённо печатал что-то в своём ноутбуке; вероятно, очередной проект по истории, в которой он был силён. Раз, два, три. Надин выпрыгнула из своего окна, передвигаясь по земле словно паук при помощи удлинившихся конечностей. Взобралась по кирпичной кладке чужого дома и пролезла в открытое окно, не давая возлюбленному и шанса на сопротивление — тут же вгрызаясь в любимое лицо зубастой пастью. — Держи подарок, любовь моя… — чувствуя слабеющее сопротивление, безвольные руки на её плечах, словно обнимающие её, она склонилась над окровавленными губами Руди. Поцеловала, смешивая его слюну со своей: горькой, пропахшей травянистой сладостью. И, спустя какое-то время, наконец-то открыла глаза. Над головой был не сразу узнанный ею потолок, на стенах — плакаты известных баскетболистов, полки с трофеями и цепочкой многочисленных медалей, поблёскивающих в полутьме. Детские и подростковые фотографии в рамках, идентичные тем, что лежат в её домашнем альбоме. Сердце колотилось так сильно, что Руди, устроивший голову на её животе и обнимавший за ноги, встрепенулся и сквозь сон пробормотал: — Что такое?.. Кошмар?.. — вслепую проскользил ладонями по спортивным штанам выше, к бёдрам, и снова заснул. Надин в прострации смотрела в потолок. Сон она, по обыкновению, запоминала лишь урывками; сильнее всего в её голове отпечатался конец: как она впивается в Руди, как изголодавшийся зверь, как грязно целует обглоданное лицо, как жадно прижимается носом к его золотистым кудряшкам, пахнущим её шампунем. Как вылизывает его жилистую шею, будто дикое животное. Как шепчет прямо в кожу: «ПРИМИ НОВОГО СЕБЯ.» Долго-долго смотрит на его закрытые, залитые кровью пустые глазницы, а Руди, очнувшись, тем временем делает глубокий вдох. А после сон оборвался. Надин молча приложила ладони к глазам, стёрла горячие дорожки слёз. Хватка Руди на её ногах ослабла, и сам парень, услышав первый всхлип, подорвался: — Что случилось? О боже. — едва увидев её лицо, Брукс тут же спрятал его в своих объятьях. Надин ревела так неутомимо, что у неё заложило нос и она лишь хватала ртом воздух, тщетно пытаясь взять себя в руки. Впервые она ощутила такую всепоглощающую беспомощность, что мысленно, на одну сотую секунды, согласилась и смирилась с поступком Миранды: если подруга так же сходила с ума, исход был очевиден. Её собственная смерть стала единственным спасением для окружающих, потому что в безумии она легко могла нанести кому-то вред. Сердце закололо от тоски: ну почему подруга не впустила её к себе, почему ничего не рассказала? — Тише, тише, — голос Руди был полон паники: он впервые видел Надин такой и абсолютно не понимал, что произошло. Вопрос, тем не менее, задавать снова не стал, сконцентрировавшись на самочувствии девушки. Не выпуская её из объятий, потянулся одной рукой к прикроватной тумбочке, на которой с вечера предусмотрительно оставил стакан воды. Не доверив ей держать его, осторожно вливал в неё холодную жидкость сам. Глоток за глотком, его девушка перестала дрожать и хоть немного успокоилась. Он привычным жестом взял её за руку, считывая кончиками пальцев всё ещё бешеный пульс. — Я… объясню… всё… сейчас, я только… — она судорожно сжимала руки на его зелёной кофте, словно физически пыталась перебороть панику. Руди обнял её за плечи, качая головой: — Дай себе немного времени. Подожду сколько нужно. В спасительном рассвете его светло-зелёные глаза светились пониманием; он не торопил, не возмущался, не злился. Надин представила: а что было бы, если бы неделю назад она не пришла бы к нему домой и они не прояснили отношения? Если бы они не стали парой?

Если бы его не было рядом?

Она бы переживала этот ужас в своей спальне, на кровати, под которой в одном из снов была убита своей матерью. Школьнице стало до того не по себе, что она отказывалась в ней спать, предпочитая по ночам пробираться домой к Руди. Они лежали в одежде, укрывались одним одеялом, обнимались и всегда засыпали крепко, едва вставая под крик двух будильников. Мистер Брукс всё чаще стал смотреть на них с подозрением, но ни разу не высказался как-то неодобрительно, стоило Надин по вечерам засидеться у них допоздна, а его сыну — предложить гостевую спальню для ночёвки. Спальню, в которой за неделю она не провела и часа одна, а уж тем более не засыпала в одиночестве. Всё это время, будучи рядом со своим парнем, Надин была спокойна; она ни разу не увидела ни сущностей, ни теней, ни странных оленей на дорогах… Одни цветы мерещились ей повсюду: на улице, в клумбах, в тарелке с супом, под собственной кожей. Девушка наивно думала: переживёт. Но, видимо, нечто захотело, чтобы она вновь стала бояться. Что ж, своего оно добилось. — Когда я говорила, что хочу выяснить, как и почему Миранда умерла, я связывала это с её вылазкой в старый Сентфор. Она принесла оттуда фиолетовый цветок. Или нет. Но я нашла его в её шкафчике и выкинула. С тех пор мне мерещится всякое: сама Миранда, бледная и с петлёй на шее, эти проклятые цветы, та самая тень с её фото и что-то похуже… Это сводит меня с ума, я уже не отличаю кошмар от яви, — слова давались Надин тяжело, она говорила сбивчиво, шёпотом. — Этот кошмар был самый реалистичный, самый долгий. Не помню всего, но в нём я убила тебя. И заразила этим цветком. У меня до сих пор руки дрожат… Руди молча взял её пальцы в свои ладони, крепко сжимая. Целуя, что попадётся: накрашенный ноготок, бледную костяшку, запястье. — И ты проживала это безумие одна? Кажется, теперь я понимаю, почему ты так рвёшься в старый Сентфор. — Иногда тени говорят мне, что там я найду ответ. — Они могут обманывать тебя. Заманивать. — Я не знаю. Но стоя на месте, ничего не выяснить. Если никто не может и не хочет в этом разобраться, даже шериф, замявший дело её смерти так быстро, то у меня просто не остаётся выбора. Ты понимаешь? Я делаю это не потому, что хочу умереть, а потому, что чертовски хочу жить. Руди сжал челюсти, отворачивая лицо к окну. Не злясь на неё — раздумывая. Рассматривая в упор. — Спасибо, что поделилась. Теперь мне многое понятно. Тень на его подоконнике, которую он с недавних пор привык игнорировать, оскалилась зубастой пастью, отвечая на его взгляд бесшумным: «ТЫ ТЕПЕРЬ С НАМИ.»