Про любовь

Их «хорошо» прекратилось уже давно. Превратилось в «нормально», потом в «более-менее», потом в «никак». Стало безликим, вызывая вопрос: а было ли оно вообще? Может и было, но стремительно пошло под откос, когда Томми тем вечером поглядел на кристаллики порошка и, вместо того, чтобы сказать «нет, я бросил», сказал «почему бы и нет?», а после умудрился скрывать факт своего срыва до первых внешних признаков. После этого от «хорошо» осталась только блестящая обертка, под которой их отношения начали прогнивать изнутри. Это было подло и грязно, и Томми помнил об этом каждую новую дозу, каждый трип и отходняк. И ничего не делал. В своей скрытности Томми был слишком небрежен. А Йост не был слепым, к тому же к любым мелочам относился трепетнее остальных. Он замечал бледность, заострившийся силуэт, неправильно резкие движения. Но он не спрашивал, потому что даже не знал, как правильно сформулировать. Боялся услышать положительный ответ. Молчание играло против обоих. Томми расслаблялся, все чаще оставляя следы, а Йост все стремительнее терял любимого человека из-за того, что не мог озвучить. Терял, но так отчаянно отрицал это, что и сам начинал исчезать, оставаясь отчаявшейся оболочкой прошлого. В тот день все шло стабильно плохо. За последнюю неделю из их жизни пропали все разговоры кроме «купи хлеба», «я работаю» и «загрузи стиралку». Квартира ощущалась пустой, будто поставили паузу. Томми пытался работать. Голова была ватной, руки промахивались мимо клавиатуры, клонило в сон. Это состояние бесило, но в нем не было шума, боли, кризиса. Только тихая тоска, бороться с которой не возникало желания. —Томми? Работаешь?—голос разрезал липкий поток сознания. —Работаю,— но дорожки, где должен был складываться трек, были пустыми. Такими же, как он после своих дорожек. —Я в магазин. Тебе нужно что-то?—он даже не позвал с собой. Раньше звал. Отчаяние достигало апогея по крупинке. —Нет. —…Ладно. Скоро приду, пока? —Пока,—белая макушка исчезла, через пару минут хлопнула дверь. Томми вздохнул. Бросил последний печальный взгляд на компьютер и выключил. Надо успеть, пока Йоста нет, пока не ломает и не терзают мысли. Встал, открыл ящик в столе—там лежал порошок. Йост не имел привычки рыться в его вещах, и это развязывало руки, тщательно прятать не было смысла. Задача была до смеха простой: высыпать на фольгу, подпалить зажигалкой, вдохнуть дым. Но руки противно тряслись, ломка медленно вступала в свои права. Он взял один пакетик, вышел на кухню, нарыл в ящике фольгу. Действие произошло быстро, и когда огонек зажигалки потух, Томми уже отвалился в небытие. В комнате пахло уксусом, а на полу сидел взрослый ребенок, который вместо решения проблем выбирал самый грязный побег от них. И тут дверь хлопнула снова. Шорох, шаги, и на пороге кухни нарисовался Йост. Без продуктов. Забыл, наверное, что-то. —Томми?—голос сорвался. Он не подошел, замер, молча наблюдая то, что ему снилось ночами в кошмарах. —Йост. Что?—Томми даже слегка улыбнулся. Он развернулся, как в замедленной съемке, поднял отупелый взгляд, не выражающий ничего, и в ожидании посмотрел на побледневшее лицо. Ответа не последовало. Йост исчез также внезапно, как появился, оставив наркомана в одиночестве. Томми не понял. Он висел в пустоте трипа еще минут десять, не встревоженный ничем. Потом пришло оно. Осознание. Не резко, а по сантиметру забирая тощее тело себе. Йост видел. Он видел все и теперь знает. Он уйдет, потому что ему не нужен торчок. Торчки никому не нужны. Даже себе. Кусок за куском искалеченный ум создавал для своего обладателя такого масштаба экзистенциальный ужас, что захотелось не просто исчезнуть, а болезненно умереть, чтобы подтвердить свое существование хотя-бы как физического тела. На этой мысли шумный поток сознания остановился. Да, пожалуй, самая лучшая идея, которую мог выдвинуть прокаженный наркотиком мозг—суицид. С холодной решительностью Томми потянулся к ящику с ножами, не удосужившись даже встать. Он не думал о эгоизме этого поступка, не думал о Йосте и родне, потому что шквалом ненависти к себе, достигшим тем временем пика, была заблокирована любая возможность здраво рассуждать. Рука нащупала нож, достала. Он взглянул на лезвие, на тонкое запястье с синими венами, еще раз на лезвие. Неужели, конец? Точка, завершение этого нелепого человека. Томми выдохнул и полоснул там, где вены казались ему ярче всего. Острая боль пронзила руку, бусинами выступила кровь. Это даже красиво. Следующий порез дался легче, потом еще и еще, пока в глазах не поплыли круги. Слабость прилила холодной волной, и он отложил нож. Воздух стал тяжелее, во рту пересохло. Он думал, умирать это больно и страшно, а не тихо и жалко. Звук открывающейся вновь двери раздался где-то далеко на периферии. *** Йост долго курил у подъезда, пытаясь придумать слова получше. Чтобы звучать помягче, не обидеть, попытаться помочь. Потому что вместе они справятся, да? От пачки осталась половина, когда он решил сымпровизировать. Будь, что будет. Но квартира, пугающе быстро меняя ароматы, встретила уже не уксусным, а металлическим шлейфом. Он тянулся из кухни, ощущаясь тяжелым даже из прихожей. Ком подкатил к горлу. Йост не был готов к еще одному событию. Он вообще ни к чему не был готов. На теперь ватных ногах он медленно шел к источнику запаха, подсознательно стараясь не шуметь. Картина, которая предстала перед ним на кухне, осталась перед глазами еще надолго. Томми там не было. Было что-то, отдаленно напоминающее его. Почти полупрозрачное, с испариной на лбу, с еле вздымающейся грудью и…это даже руками нельзя было назвать. Левая, что еще сохранила исходный вид, была перепачкана кровью до локтя, а на правую лучше не смотреть. Порезы лодочками красовались на запястье, продолжая кровоточить. Края зареклись и потемнели, глубже виднелись прожилки белого, название которым Йост не решился давать. Рядом лежала смятая фольга, темные пятна, нож. Такое не показывали в фильмах. Такое вообще нельзя было видеть. —Томми,—голос сиплый, тонкий, как у мальчика. По щеке скатилась горячая слеза. Он простоял в забытие пару секунд, пока адреналин заторможенно доходил в мозг, потом дернулся, схватил салфетки, осел перед Томми, неумело зажимая рану. Она выглядела омерзительно, кровь пропитывала салфетки, ладони Йоста, его одежду. А он сидел на коленях и плакал, пытаясь свободной рукой набрать скорую. —Урод, блять, я же люблю тебя, зачем ты эту хуйню делаешь?—захлебываясь в соплях и слезах, шептал он не то проклятие, не то молитву. *** В больнице было тихо и чисто. Никакой фольги, пятен крови, из запахов—хлорка и что-то лекарственное, без тошнотворного уксуса с кровью. Йост сидел в безликой палате, уставившись на бледное тело в постели. Томми выглядел все также болезненно, но главный ужас был сокрыт под толстым слоем марли. Скоро Томми проснется, пытаясь вспомнить, как здесь оказался. А Йост снова будет плакать и целовать искалеченные руки. А потом Томми станет до мурашек стыдно. Но сейчас они все еще вместе и, кажется, все еще любят друг друга.