Good night — Доброе утро

Я безумна, потому что счастье для меня имеет такой странный вес: оно невесомое, как надпись напротив её имени «печатает…», и одновременно тяжёлое и тягучее, как мед, стекающий с ложки на блюдце, пока я жду, когда пустота возле ее аватарки загорится зелёным кружком. Там, где я допиваю ромашковый чай в три часа ночи, остывающий пар рисует на стекле карту другого континента, а она просыпается в шесть часов утра предыдущего дня, включает кофеварку, и эти два мира — где Дальний Восток встречает холодные северные воды и где океан хранит тепло солнца — соприкасаются дрожащей линией на моем экране и образуют её короткое «Good night». Она пишет «Good night» — я сонно смеюсь. В этих двух словах умещается весь её Тихий океан и мои Охотское и Японское моря, которые я переплываю взглядом через тонкие нити связи, чувствуя, как тёплый солёный ветер с ее стороны холодит мои щеки; с моего балкона открывается вид на глухую тьму дальневосточной зимы. Она живёт мечтой многих, на Гавайях, где тепло даже зимой, я же на Сахалине, где февраль — хозяин как из снежных сказок. И каждый день мы обмениваемся своими погодами: она пишет, что открыла окно, я пишу, что включила обогреватель. Мы никогда не касались друг друга, но уверена, мои пальцы холоднее её прекрасной загорелой руки настолько, что она могла бы вздрогнуть, не знаю, как пахнет её комната, но знаю, что она пьёт кофе с молоком и никогда не сахарит. Она знает, что я завариваю ромашку, когда не могу уснуть, — и это бывает почти каждую ночь. Иногда она присылает фото своего завтрака — тост с авокадо, чашка, край одеяла. Я не могу сказать ей за это спасибо, не могу признаться, как её утренняя рутина успокаивает меня в бушующие метели; рассматриваю эти снимки дольше, чем нужно, запоминаю, как лежит вилка, под каким углом падает солнечный свет. Потом закрываю глаза и пытаюсь представить её голос. Она отправила голосовое сообщение только раз и я переслушивала его, наверное, сотню. И никогда ей об этом не скажу, чтобы не испортить всё. «Доброе утро», — печатаю я, и буквы плывут сквозь время, пересекая часовые пояса, как стаи перелётных птиц, и мне кажется, что если закрыть глаза, я услышу, как она улыбается. Я закутываюсь в одеяло с головой и напоследок провожу пальцем по темнеющему экрану телефона, оставляя на нем след от разговора, и в этом жесте есть что-то непристойное, интимное — как будто я касаюсь ее затылка, пока она, сонная, трет глаза, стоя босиком на теплом кафеле. «Удачи» — впереди у неё целый день, и я надеюсь, что она расскажет мне о нём. «Sweet dreams». Моя ночь обнимает ее утро предыдущего дня, и это объятие длится всего несколько часов, пока я ворочаюсь в постели, представляя, как она режет персик, и сок стекает по ее пальцам, а я хочу быть этим соком — вязким, сладким, оставляющим липкие следы на ее коже, чтобы она облизнула меня с губ, зная, что это я. Всё это — мои бредовые мысли на границе сна, и они заставляют меня задуматься: а что думает она в это время. О чём-то светлом и тёплом, о завтраке, о работе? Какой позор. «Увидимся завтра», — пишу я, хотя знаю, что завтра — это иллюзия, растянутая во времени. Вся наша жизнь словно иллюзия экрана телефона, который мне показывает, как она смотрит в окно на океан, который я вижу только на картинках, а ей — как я леплю снеговика из снега, который она никогда не трогала. «See ya tmrw». А ведь я пишу ей из будущего. Как жаль, что эти глупые слова ничто и, что хотя я живу на конце карты нашего мира, без неё ступаю в новый день. В этих глупых словах не найти логики. Я безумна. Счастье стало невесомым, как эти три точки напротив её имени, и в то же время тяжелым настолько, что его хватает на целую ночь с мыслями о ней. Я знаю: однажды переписка оборвется, моё время вернётся, а океан станет просто океаном. Но пока этого не случилось — доброе утро, моя дорогая. Пусть солнце там, за горизонтом, согревает твои руки так же, как твое имя согревает мои губы здесь, в три часа ночи. Хорошего тебе дня — сладких мне снов.