слова не нужны

Юнхо можно было многое простить и позволить — гораздо больше, чем любому другому в жизни Минги. И оставалось только удивляться, как Хонджун умудряется тяжело смотреть на чужую игривость или как Есан без сожалений выскальзывает из чужих крепких объятий. Это каждый раз вызывало искреннее недоумение и заставляло задаваться вопросом: с кем из них на самом деле что-то не так? Минги противиться Юнхо не мог. Как был захвачен много лет назад его теплой узкой ладонью, так и спешил с тех пор попадать в ногу по жизни, лишь изредка делая необходимый вдох. Рядом с Юнхо дышать было сложно. Горло рефлекторно сжимало и от темного взгляда из-под ресниц, и от пластичности тела — не только в танце, но и в обычной рутине, — и от мягкости голоса, который до странного умел быть разным. Чуть выше и игривее, когда Юнхо обращался к камере, и заметно ниже, тягучее, когда они с Минги оставались наедине. Наверное, с ним действительно было что-то не так, раз на тихое «Давай помогу», произнесенное этим самым голосом, Минги лишь с надрывом вытолкнул из легких остатки воздуха. И ощутил там, где прежде никто, кроме него самого, не касался, обхват пальцев Юнхо. Думать и спрашивать, как все началось и закрутилось, не хотелось. В голове у Минги и так толкалось слишком много мыслей обо всем на свете. Только робкий вопрос: «Что это на самом деле между ними?» вспыхивал где-то внутри всегда в самый неподходящий момент. У Юнхо влажнели виски, а взгляд неотрывно следил за каждым движением Минги. Тонкая домашняя футболка сползла с одного плеча, и тени нарисовали в ключичной выемке глубокое озеро, в котором Минги мечтал бы утонуть. Юнхо был красивым до дрожи. Низ живота поджимался в судороге не столько от того, как он оглаживал головку, сколько от того, как томно закатывал глаза, стоило Минги сместить большой палец и мягко помассировать основание. Слова сами бездумно валились изо рта: — Ты красивый, очень. В тот самый момент, когда вены на шее и руках рвало напряжением перед оргазмом, единственным правильным казалось запечатать эту вспышку всепоглощающего удовольствия на чужих губах. Разделить с ним это поражение перед необъятными чувствами. Но Юнхо отстранился. И выглядел настолько испуганным, что Минги чуть не расплакался, за секунду представив себе самые отвратительные исходы своего необдуманного порыва. После этого они целую неделю даже не смотрели друг на друга. Пришлось оправдываться перед мемберами, что просто повздорили из-за глупого спора. Никто не поверил.

***

Каждый раз, когда Минги слышал от Юнхо что-то вроде: «Какой Сонхва-хен красивый» или «Уен отлично получился на этих фото», приходилось сдерживать смешок — мозг отказывался воспринимать эти слова с придыханием всерьез. Но опущенные уголки глаз Юнхо и длинные пальцы, что тянули и мяли кожу на лице, словно пытаясь подогнать себя под какие-то невидимые шаблоны, говорили о том, что он не шутит. И Минги до боли прижимал язык к нёбу, лишь бы не сглатывать так часто и не дать вырваться наружу тому, что внутри него отчаянно сопротивлялось чужой неуверенности. Он и так уже едва не пересек черту. Их затянувшееся молчание разбилось только под действием адреналина после очередного выступления, когда Юнхо до красных полумесяцев цеплялся в руки Минги, пока тот собирал белесую влагу со всей длины и аккуратно тер уздечку. Поэтому Минги оставалось только про себя перечислять переливы красного на волосах Юнхо и мысленно спорить с самим собой, что же убийственнее: эти пряди в сочетании со светлыми линзами или они же, но с его естественным, кофейным цветом глаз в отблесках софитов. Сложнее всего было с губами. У Юнхо была привычка — самая отвратительная и в то же время самая прекрасная, по мнению Минги, — постоянно трогать свои губы. И все делало ещё хуже то, что Минги где-то мельком прочел: человеческий мозг способен в точности представить, как ощущается на языке все что угодно. Эта мысль заживо ела его каждый раз, когда тонкая кожа под пальцами Юнхо натягивалась или сжималась, когда сходились и расходились десятки сухих трещинок на наливающихся кровью губах. Представлялось даже слишком хорошо, до сведенных бедер, как они щекотали бы язык, разгоняя мурашки от макушки до пят. И когда эти губы, в очередной раз приоткрытые, сохли от темпа заполошного дыхания, пока Юнхо толкался навстречу кулаку Минги, до скулежа хотелось наполнить их влагой. Сделать светлую окантовку у внутренней, блестящей стороны прозрачной и услышать в ответ благодарный стон, а не предостерегающее шипение.

***

Хонджун говорил, что это их первый весомый успех. Минги тоже радовался цифрам и просмотрам, но, откровенно говоря, был благодарен просто за то, что может быть в этом творчестве не один. С людьми, которые разделяют его взгляды, поддерживают и идут рука об руку, срывая горло в студии и стирая резину кроссовок в танцевальном зале. Вместе с Юнхо — о чем когда-то мечталось еще совсем детским, наивным сердцем. Юнхо с каждым днем, с каждым новым интервью и выступлением словно расцветал все больше, раскрывая сердцевину бутона и обнажая свою абсолютную красоту, к которой теперь примешивалась острая нота уверенности. А Минги оставалось только мысленно выть и вылизывать собственное запястье в очередной раз, впечатывая себя затылком в стенку кабинки туалета, чтобы ни на миллиметр не приблизиться к чужим губам, покрытым темным тинтом. Ему было настолько же хорошо рядом с Юнхо, под давлением его силы и возбуждения, насколько и обидно. Обидно, что буквально все вокруг позволяли себе открыто говорить Юнхо о том, какой он красивый, совершенно не сдерживая эмоций. И Юнхо им верил, сверкал благодарно глазами и смущенно улыбался. Совсем не так, как тогда с Минги. И он — назло себе и всем, кто его опередил, назло недоверию и страху Юнхо — прямо на одном из интервью выпалил, что тот самый красивый в их группе, и что его главная особенность — глаза. Мемберы на это игриво зашумели, а Юнхо привычным, отработанным движением прикрыл улыбку ладонью. Вот только над его крепко зажмуренными веками Минги заметил глубокую складку хмурых бровей.

***

После съемок Минги задержался в гримерке на минуту дольше остальных, пытаясь найти куда-то запропастившийся наушник. Когда он наконец вышел в коридор, Юнхо стоял у автомата с водой, но не пил, а только крутил в длинных пальцах уже открытую бутылку. Услышав шаги, он поднял голову и его взгляд на мгновение показался таким же испуганным и растерянным, как тогда, наедине. Но, подойдя ближе, Минги разглядел в нем проблеск отчаянной решимости. Губы Юнхо приоткрылись, словно он хотел что-то сказать. Нижняя едва заметно подрагивала — а может, Минги это лишь казалось из-за давящего на глаза искусственного света. Он чувствовал кожей нарастающее напряжение, которое пробиралось даже под одежду. И казалось, что вот сейчас он не выдержит, закричит во все горло: «Да сделай ты уже этот чертов шаг, а я поддамся, я подыграю, я сделаю все, что ты захочешь, только не отталкивай». Но вместо этого Минги дернулся, чтобы подойти, сразу понимая, что делает только хуже: Юнхо начал отступать назад неуклюже, совсем для себя непривычно. — Пойдем, нас уже ждут, — бросил проходящий мимо Сан, отвлекая Минги от чужого лица, которое под тяжестью эмоций едва не рассыпалось искренностью эмоций не меньших, чем у самого Минги. Он же не мог ошибиться? Всего секунда — и Юнхо, вернув прежнюю маску, развернулся на каблуках и без промедления последовал за Саном. В этот вечер он к Минги не пришел.

***

Расписание было настолько сумасшедшим, что они едва успевали хлебнуть американо, боясь испачкать новые костюмы. Дотянуться до Юнхо в такой суматохе не вышло бы, даже если бы тот сам этого хотел. Но он Минги явно избегал, лишь единожды за весь день сверкнув крохотными стразами в уголках глаз. Минги не поверил бы, что Юнхо может быть еще красивее, пока не заметил в соседнем зеркале его подведенные темным глаза, подчеркивающие каждую совершенную черту лица. В груди заворочалось беспокойно и нетерпеливо, когда Юнхо слишком тщательно стер смазавшийся тинт с нижней губы. Это чувство заполнило каждую клеточку тела Минги во время выступления. К эффекту отточенных, грациозных движений Юнхо, которые будто не подчинялись гравитации, добавился его томный взгляд и вскинутая бровь. Этот вечер Минги помнил как в тумане, а в такт оглушающим битам в затылке и висках отдавалось только одно: «Я это сделаю».

***

Инициативы от Юнхо он не ждал, но не задумываясь последовал за ним в уборную. Минги щурился от застрявших в складках чужого костюма конфетти и пытался как можно тише прикрыть дверь, чтобы не привлекать внимания. Все тело дергало от предвкушения, от желания снова почувствовать горячую близость того, кто занимал все мысли и без особых усилий ставил на колени. Но Юнхо вновь его удивил, сжав плотную ткань сценического костюма не на бедрах Минги, а на его груди. Впервые за все время безжалостной тоски и нужды он посмотрел прямо в глаза и коротко выдохнул: — Нам надо поговорить? — Прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение. Юнхо немного приподнял брови, призывая к ответу. У Минги отчаянно закололо в глазах, а к горлу подступил ком. Он не смог сдержать слабой улыбки, потому что действительно находил это забавным: Юнхо так долго не хотел его слышать, а теперь сам будто ждал каких-то слов. Заметив недоумение в глазах напротив, Минги поспешно кивнул. — Мне тоже так кажется, — согласился он и почувствовал, как напряжение отступает. Это уже было огромным шагом. — Тогда…Я зайду сегодня, — услышал Минги чужую робость. — Я всегда жду, — ответил он настолько твердо и уверенно, насколько мог. Поддавшись порыву, он накрыл своей ладонью чужую руку, все еще сжимающую ткань на его груди. За стеной раздались громкие возгласы. Они оба боязливо дернулись — чего не бывало даже в моменты в сто крат интимнее, — и Юнхо, мягко оттолкнув его, отошел к двери. Минги опередил его побег, говоря четко и без прикрас: — Ты очень красивый, Юно-я. Закрывая за собой дверь, Юнхо улыбался.

***

Как только Юнхо переступает порог комнаты, все намерения провести спокойный разговор разрушаются. Сдерживаемое томлением и ожиданием желание вспыхивает с новой силой. Минги почти с мясом вырвает молнию на джинсах Юнхо, одновременно обхватывая себя бесстыдно поверх спортивных штанов. Юнхо приподнимается на носочках и наваливается всем телом, крепко обхватывая Минги за плечи и подталкивая вглубь комнаты. Добраться до кровати, не разгромив небольшую комнатку, удалось лишь чудом. Сквозь сжатые зубы вырвается стон, когда Минги валится поперек матраса, и Юнхо сразу же взбирается на его бедра, не оставляя между ними ни миллиметра пустого пространства. Они сталкиваются ладонями и путаются пальцами, словно впервые, — боятся упустить возможность коснуться друг друга. То задирают футболки, то оттягивают вороты, то царапают ногтями нежную кожу внизу живота, ныряя к самому центру их общего желания, где уже было горячо и влажно. Мышцы шеи тянет от напряжения, когда Минги слепо утыкается в густой запах на шее Юнхо, пока тот сжимает его сосок пальцами и одновременно проходится по всей длине лишь самыми кончиками. Стройные бедра пробивает взаимной дрожью, когда Минги повторяет эти движения, сжимая Юнхо у самого основания. Его волосы щекотали висок и скулу, так Юнхо выгибается, полностью покрывая Минги, втираясь в него, капризно хныча и мешая им обоим двигаться. Но от этого становилось только лучше. Тела вибрируют от контакта, пока оба ищут глазами друг друга и, несмотря на неудобство, поворачивают друг к другу головы, сталкиваясь лбами. Казалось, хрип, издаваемый кем-то, был один на двоих — ровно так же, как и горячий, плотный воздух, который сейчас только сильнее драл горло, не принося облегчения. Минги освободил руку, сильно проминая бедро Юнхо, притирая их еще ближе и чувствуя острые костяшки его кулака у основания. — Отпусти, — просит Минги и резко подбрасывает бедра вверх. Юнхо со стоном, словно собрав последние силы, отрывается от его лба, приподнимается на руках и, намеренно чуть ослабив хватку, дразняще проводит пальцами напоследок. Они сцеплены намертво: ладонями в волосах, глазами в глаза, телами до судорог. С каждым толчком Юнхо склоняется все ниже, до ощутимого трения между губами, пока Минги надрывно стонет: — Пожалуйста. Но Юнхо не целует — только кусает собственные губы до белых следов. Минги зажмуривается от невыносимости того, насколько они близко, но все еще не до конца друг в друге. Это чувство вместе с нарастающим оргазмом раздирает нервы, и он подается бедрами еще резче, вжимаясь всей ладонью в чужое бедро до ощущения кости, и захлебывается словами: — Пожалуйста, пожалуйста, Юно-я, умоляю, пожалуйста... — Он почти скулит, надеясь, что Юнхо чувствует, как сильно ему нужны его губы. Что Минги не находит себе места с первой секунды, как подумал о них и осознал, что любил бы их целовать не меньше, чем любит самого Юнхо. Перед глазами под закрытыми веками вспыхивают светлые пятна, управлять телом из-за сковавшего его наслаждения становится все тяжелее, а в ушах тонко звенит. Минги словно грудину проламывает, когда он наконец чувствует легкое, едва ощутимое прикосновение к своим губам и дрожащий выдох вслед за ним. Он весь вспыхивает в один миг и порывисто наклоняется вперед, догоняя губы Юнхо, чтобы продлить, углубить, распробовать наконец эту сладость. Язык Юнхо горячий и влажный — ощущается даже лучше, чем Минги себе представлял. Внутренняя сторона его губ, гладкая как шелк и мягкая, послушно прогибается под давлением. Минги хочется бесконечно тереться кончиком языка о бархатистое, ребристое нёбо, пока они оба не умрут от нехватки воздуха. Зубы Юнхо остро прихватывают его язык, когда тот длинно, надрывно стонет прямо Минги в глотку, ломаясь в оргазме. Они целуются снова и снова, даже когда уже совсем не двигаются. Их поцелуи — сначала жадные, грязные, до покалывания в губах — постепенно становятся медленнее, глубже, перерастая в легкие и трогательные касания. Такие же, как и их ощущения сейчас, в объятиях друг друга. — Мы так и не поговорили, — хрипло хмыкает Минги, впитывая кожей больших пальцев слезы со все еще розовых щек Юнхо. — Думаю, я и так тебя понял, — улыбается Юнхо и нежно чмокает подушечку. — Но если ты хочешь... — Хочу еще поцелуй. И еще много-много, — перебивает его Минги. Поговорить они обязательно найдут возможность, если это действительно будет нужно.