Тишина после падения

      Он восьмой. Мысли роились в голове, как пчелы в тесном улье. Спутанные, навязчивые, они, словно стрелы, выпущенные одним синхронным залпом сотней стрелков, пронзали разум и потрошили все внутреннее. Илья шел по темному коридору, который, кажется, предназначался для работников ледовой арены (он не был точно уверен, благоразумно или специально игнорируя бесчисленные вывески «Stuff only» на бесчисленных дверях), и надеялся остаться незамеченным. Он шел, и набат в голове усиливался с каждым шагом.        Шаг. Что это? Абсолютно бессознательное и автоматическое переставление одной ноги на другую? Замирание тела в воздухе, длящееся долю секунды? Илья не знал, он не думал об этом. Он не думал ни о чем, но мысли копошились, мерзкие и липкие опускались глубже и там оседали. Илья не выдержал и сорвался на бег. Набат стал еще более оглушающим, но парню было плевать. Он бежал, и впереди его встречал свет из слегка приоткрытой двери. Куда вела дверь? Кажется, на арену. Он сделал целый круг для того, чтобы вернуться снова туда? Круг. Целый круг ада. Он не хотел на арену, не хотел снова попадать в микст-зону и попадаться на глаза отца, Рафаэля Владимировича, фанатов и журналистов. Они все ждут его снова увидеть. Жаждут. Не сбавляя скорости, он развернулся и побежал обратно по этому кругу, его личному кругу ада.        Пробежав половину уже известного ему маршрута, Малинин почувствовал сбивающееся дыхание и колотящееся сердце. Что ж, это лучше, чем бесконечный поток самобичевания и повтор своего позора на льду в голове. Он размышлял и будто видел себя со стороны, словно смотрел запись с камеры. Провальная бабочка на акселе скоро отпечатается у него на внутренней стороне век, но о том, что последовало за ней, Илья уже не думал. Он не запрещал себе (хотя это было бы благоразумно в этот момент), он просто не мог. Возможно, отец посмотрит на него с толикой жалости завтра. Но эта жалость будет по отношению не к родному сыну, а к неудавшемуся проекту, в который было вложено слишком много ресурсов. Ожидания и реальность произошедшего не сошлись ни у кого. Грандиозная серия побед должна была найти свое продолжение в золотой медали личного зачета Олимпиады, но скоропостижно и очень тяжело скончалась после восьмого места в рейтинге.        Как многое может измениться за пять минут. До проката он был величайшим, непобедимым и неповторимым. А после его провожали ошарашенные лица и разочарованные взгляды. Овации были, но он их не слушал, точнее не хотел слышать. Пять минут. А точно ли пять минут? Может, месяцев или лет? Фигурист не готов был анализировать временные промежутки. Весь его анализ сводился лишь к «нахер все. fuck off». Плакать не хотелось. Хотелось сорвать одежду, кожу, вырвать все волосы, загнать иглы под ногти, упасть горлом на лезвие конька, но точно не плакать. Ресурсы на злость были, на слезы - нет.       Илья остановился возле случайной двери и толкнул ее внутрь. Немного не рассчитал силы и ввалился в темную комнату, которую освещала только маленькая жалкая лампочка, свисающая с потолка. Резко освоиться в темноте и слегка встрепенуться Илью заставил испуганный полувздох-полукрик от уборщицы, которую застали врасплох. Лицо женщины, спокойно собиравшей мусор с пола минутой ранее, пошло пятнами, а руки слегка задрожали. Бедная. Илье было ее ничуть не жаль, ему вообще было плевать, но капля достоинства все же в нем осталась.       - Oh, sorry, - Малинин не смог выдавить из себя большего и, потупив взгляд, вышел. Снова не рассчитал силы и хлопнул дверью. Он слышал, как за дверью женщина выдохнула - долго, шумно, будто задерживала дыхание всё это время. Илья не остановился.       Все еще не восстановленное дыхание требовало остановки и спокойствия. Пройдя от силы метров пятнадцать, Малинин ввалился уже в другое помещение, такое же темное, как и предыдущее. Он чувствовал острую необходимость побыть одному, и желательно одному во всем мире. Исчезнуть. А лучше никогда не существовать вовсе.        Желание отключиться притуплял только воротник костюма, раздражающе касавшийся шеи. Противная синтетика не позволяла коже отдать липкий пот, и Илья чувствовал каждую его каплю, стекающую от загривка внутрь по спине. Раздражение нарастало, а потом вдруг стихло, когда Малинин услышал очередной, как будто слегка испуганный, вздох, но уже мужской. Глаза привыкли к полумраку, и Илья смог разглядеть очертания силуэта, а после пучка на голове и лица. Это был нейтральный фигурист из России, катавший программу про какого-то персонажа из русской сказки, кажется. Гуменник. Илья не видел его выступления, но видел его тренировки. Петр сидел, привалившись к стене и вытянув ноги вперед. Коньки валялись по разные стороны от него. Очевидно, парень пришел сюда таким же изнеможденным, как и Илья, в попытках скрыться от реальности.        - Well, are you about to leave? - Малинин даже не пытался казаться дружелюбным или хотя бы воспитанным, отчаянно мечтая остаться единственным в этом помещении.        - Что?.. Uhm, what? - Гуменник явно был неприятно удивлен внезапному появлению чужого человека на его территории. Наверно, он не понял, кто перед ним.       - Fuck. I mean I would like to be alone       - You can find another room and be alone there, - резкий русский акцент, как будто выдавленный специально, резал по ушам. Внезапно Малинин ощутил в этом диалоге возможность выплеснуть свою злость. Он никогда не считался с чужими чувствами. Не собирался и сейчас.         - It seems you didn’t understand. I want to be here.       - I understand. Do whatever you want. I will be here too. By the way, I found this room first. - Гуменник слегканадменно приподнял бровь. Илье это не понравилось, но усталость, копившаяся все это время, внезапно обрушилась с новой силой.        Малинин решил не стоять в дверях и продолжить перепалку сидя, зашел в комнату и съехал по стене, явив свое изнеможденное лицо миру. Отразившееся в глазах Петра удивление не ускользнуло от Ильи.        - What? Haven’t ever seen an exhausted man? - сарказм даже не пытался перестать литься из уст Ильи.        - No. I didn’t expect to see you here. Uhm… I mean… I regret for your loosing today. I wish you well and… Damn, forget it. Sorry. - Гуменник заметно стушевался.       - Shut up. I don’t want to listen to you. -злость вспыхнула в Илье вновь. Ему захотелось поддеть Петра, чтобы тому неповадно было. - Your Russian accent is terrible.       - В таком случае говори по-русски, Малинин. Я знаю, ты умеешь. - Гуменник снова поднял бровь, и этот жест показался Илье издевательским.        - You do not know anything about me, - процедил он сквозь зубы.       - Да нет, почему? Знаю. Я видел тебя сегодня. Я даже хотел бы посочувствовать тебе, но ты, видимо, в этом не нуждаешься. - Илья видел, как Гуменник заводится.        - Oh, really? I should thank you, right? Is this what you expect from me?       - Я ничего от тебя не жду и ничего не ожидаю. Ты ввалился сюда и отказался уходить. В таком случае сиди и горюй здесь молча. У всех сегодня свои личные трагедии.        Илья почувствовал… Нет, не укол совести. Он чувствовал, как пересохло во рту, как слова рвались из горла. Бравада слов поднималась изнутри. Малинин знал, что Петр не поймет его в полной мере на английском, а потому на секунду замялся, переводя свою речь на русский. Он чувствовал внутреннее превосходство из-за этого. Жаль, что сейчас и по такому мелкому поводу, а не на льду полчаса назад.        Петр явно заметил и эту заминку, и что молчание слегка затянулось. Он решил в третий раз порезать Илью и снова выгнул бровь. Илья затараторил на беглом русском с легким, но заметным акцентом.        - Личные трагедии, говоришь? Поведай-ка мне, Петр Гуменник, о своих личных трагедиях. До прошлой недели о тебе никто даже не знал в мире. Ты можешь быть кем угодно в своей России, но здесь ты - никто. Расстроился, что медальку не выдали? Чего ты вообще ожидал?       - Честного судейства, - пожал плечами Петр. В холодной полоске света, исходящей из коридора его лицо казалось бледным, даже выбеленным. Глубоко внутри Малинин хотел верить, что сейчас Гуменник даст волю чувствам, что, возможно, из его глаз потекут одинокие дорожки из слез и что он ретируется из комнаты, не забыв коньки.        - Какого-какого судейства? - Малинин прыснул. - И чего еще ты ждал? Что тебя пожалеют, ты выступишь на разрыв сердца, все зарыдают и дадут тебе «6.0»?       - Я выступил действительно на разрыв, как ты выразился. Публика мне аплодировала так, как будто я был в России. Я удивлен, что ты так стремишься мне показать, что я ничтожество.        Гуменник хотел было добавить, что будь судейство честным, Илья не занял бы и восьмого места, но решил для себя, что он выше этого. До Ильи такое озарение еще не снизошло:              - Я стремлюсь остаться один и do some analysis. Ты же решил, что мне есть дело до твоих сожалений и я так и мечтаю разрыдаться на чьем-то плече. Хочешь предложить свою кандидатуру?       - Малинин, убирайся в любую другую комнату и уже там ду сам анализ. Я не хочу продолжать этот разговор. Если так хочется пострадать, иди страдай и не мешай страдать другим. И еще: до того, как ты снова начнешь мне заливать о том, что я никто, вспомни, что в юниорах ты ни разу не был выше меня в рейтинге. Как и сегодня, - Гуменник холодно улыбнулся, - Unstoppable Илья Малинин оказался не таким уж и unstoppable.        Ауч. Это было не больно, но кольнуло неприятно. Илья честно даже и не подозревал, что он когда-то мог пересекаться с Петром. Запрет русским выступать на международных соревнованиях ощущался примерно, как вечность. Он мог бы отшутиться, сказать что-нибудь такое же колкое и уйти восвояси, если бы не последняя фраза фигуриста. Малинин действительно не непобедимый. Слова повисли в воздухе, как лезвие, которое занесено над шеей, но почему-то не опускается. Илья смотрел в одну точку - на грязный след от колеса уборщицы на полу, который тянулся от двери к стене и обрывался там, где кончался свет. Ему хотелось сказать что-то едкое, царапнуть Петра в ответ, но внутри вдруг образовалась пустота, такая звонкая и глубокая, что он услышал собственное дыхание. Оно было слишком громким для этого маленького помещения. Петр тоже молчал, и его молчание было не победным, а уставшим.       Илья мог бы порассуждать о том, как бы сложилась история, будь судейство честным, как бы оценили Петра и все такое, но эта фраза перечеркнула все старания Малинина перекрыть злостью разочарование в самом себе.        Молчание затянулось, Петр это заметил и почувствовал себя неуютно. В этой перепалке с Ильей он преследовал ту же цель: заглушить злостью боль. Ему уже передали, что судьи скосили ему четырнадцать баллов, а с математикой у Петра все было хорошо. Серебро. Он мог быть серебряным призером Олимпиады. Мог бы, но не стал. Не позволили, конечно. Он знал, что так будет, он ехал с мыслью о том, что не стоит надеяться на порядочность людей и что он должен просто сделать свою работу хорошо. В Россию он вернется героем и всенародным любимцем, он это знает. Но все равно больно. Мечта всей жизни ускользнула прямо из рук.        Они с Малининым были в разных ситуациях. Петр сделал все, что от него ожидали, и не получил ничего. Илья же не сделал ничего из ожидаемого. Тренер Гуменника уже успела похвалить и потрепать его по волосам, Илье же трепать будут не волосы, а нервы. Было ли ему жалко Малинина? Да, безусловно. Будучи спортсменом и единственным фигуристом из России здесь, он прекрасно осознавал степень давления и ощущал его на себе. Илья просто не смог собраться. Просто запутался в мыслях, а потом в ногах. Да, у Гуменника так тоже было. Было много раз. Петр понимал, что перепалка окончена, что Илья своим молчанием капитулировал и что сейчас он сидит и переживает бурю внутри. Петр тоже.        - Почему у тебя все пошло не так? Ты смог отследить этот момент начала конца? - Гуменник подал голос, и голова Малинина, успевшая упасть на колени, рассеянно встрепенулась. Глаза красные, щеки красные, нос красный. Губы искусанные, красные.        - Я еще не начинал анализировать прокат. Я пытаюсь пережить эти мысли о проигрыше.        - Ты считаешь, что предпосылок не было? Ну, там, знаешь, эмоции утром, встал не с той ноги и все такое.        - Не знаю. Со вчерашнего вечера во всех соцсетях трубили «Malinin - олимпийский чемпион», - Илья по привычке назвал себя по-английски, - с утра все еще хуже стало. Я иду по улицам, а ощущение, что людей много. У меня нет привычки следить за фанатами, они просто фон. Но сегодня лиц стало слишком много, они все разглядывают меня, шепчутся и кричат в спину слова любви и поддержки. И это уже не фон, это нервирует. Они как будто даже не принимают во внимание возможность чьей-либо еще победы и…       Малинин резко замолчал, задумавшись. Петр дал ему с минуту на подумать и задал следующий вопрос:        - И? Что дальше? Ты - двукратный чемпион мира, неужели не привык к утрам перед соревнованиями?        - Привык.       - И? - Гуменник поджал губы и сузил глаза. Челюсть Ильи дернулась, и он неосознанно сжал кулак.       - Ты ничем не отличаешься от всех этих журналистов! У меня действительно личная трагедия, как и у всех. Ну, кроме Шайдорова, конечно. Бедный парень наверно медаль с собой в душ будет брать. Прекрати выпытывать у меня подробности моего провала!       - Я изъявил желание помочь тебе разобраться после всего дерьма, которое ты мне наговорил. Тебе бы следовало извиниться.       - О, ты точно переживешь это. Завтра я буду извиняться перед всем тренерским штабом.       - И что они тебе скажут?        - То же, что и всегда. «Ты можешь лучше». А могут и вообще ничего не сказать. Вероятнее всего так и будет. Это еще хуже. Молчание отца хуже любого наказания. - Малинин нервно потер шею. «Не плачет - уже хорошо» - подумал про себя Петя.        - Да, ты действительно можешь лучше. В марте будет чемпионат мира. Возьмешь реванш там. А может, Шайдорова вообще не будет на нем. Частая практика, ты знаешь.        - Ты серьезно думаешь, что дело в Шайдорове? По-твоему, я униженный и оскорбленный, потому что какой-то казах меня обыграл? По-твоему, это единственное, что меня будет беспокоить завтра или хотя бы через час? На меня смотрел весь мир! Я был главной надеждой на золото. И я не смог. Я думал, что собрал все шансы на медаль, но этого не хватило. Мне меня не хватило! Сука, ты действительно думаешь, что главная моя проблема - это Шайдоров?       Петр отметил, что, несмотря на английский акцент, русский мат из уст Ильи вышел действительно русским. Было видно, что лампа тревоги внутри Малинина накаливается снова. Раз Петя принял позицию психолога поневоле, была не была.       - Или ты думаешь, что, если Миши не будет на мире, я сразу вздохну с облегчением? Вы все русские так думаете, что как только вас убрали, мы все сразу выдохнули. Казахи тоже туда?       - А что, разве не так? - Петр усмехнулся, - Через пару дней будет женская личка, там и видно будет по местам пьедестала, кто и как вздохнул с облегчением.        - То есть ты считаешь, что это я ничтожество, right?       - Нет, я этого не говорил. Это ты считаешь, что я ничтожество. Прекрати говорить на английском. Я пойму, но боюсь упустить нечто важное из твоего словесного поноса про золото, Шайдорова и ничтожность.       Малинин взорвался.       - Да пошел ты.        - Это все, на что ты способен? Или лампочка здравого смысла наконец загорелась? Илья, пойми, что твой провал сегодня был одним из вариантов развития события. Также как и Мишино золото, - Илья скривился на этих словах, - У всего этого была вероятность. Не знаю, веришь ли ты в Бога… - Петр замолкает, и Илья заметил, как тот касается едва поблескивающего из воротника костюма крестика.       - Я не верю в бога. Я ни в кого не верю. Я даже больше не уверен в своей вере в себя. Не знаю, когда поверю снова.       Очевидная тавтология не смутила Петра. Говорит и слава Богу.        - Илья, что ты хочешь сейчас от меня услышать?        - В последние полчаса я хочу, чтобы ты заткнулся и ушел отсюда. Я хочу пострадать и не хочу мешать никому другому страдать.        - Что ж, я рад, что хотя бы некоторые мои слова до тебя дошли. - Петр порядком устал от этого диалога. Он всем своим нутром почувствовал, как напряжение, которое покинуло его какие-то семь минут назад, возвращается вновь. Мышцы напрягаются одна за другой, в пучке снова начал тянуть тот самый один волос, глаза резко высохли, а во рту собирается липкая слюна.        Малинин видел это. Он видел, как дрогнул кадык Гуменника, когда тот сглотнул, как глаза начали моргать чаще, а все его тело будто окаменело.        - У тебя ведь тоже личная трагедия, да? - Илья отводит глаза, замолкает на секунду, трогая шею, будто проверяя пульс.       - Да. Я сделал все, что мог, и все равно не смог. Потому что они не захотели, чтобы я смог. Понимаешь? Четырнадцать баллов…       Петр замолчал, и в этом молчании было что-то тягучее и липкое, как сироп, который застывает на дне стакана. Илья смотрел на его пальцы - они лежали на коленях неподвижно, но кончики чуть заметно дрожали. Малинин знал эту дрожь. Она появлялась, когда внутри всё сжималось до размера кулака и некуда было выдохнуть. Он сам чувствовал её сейчас, хотя руки его не двигались вовсе.       -  Четырнадцать баллов, - повторил Гуменник уже тише, почти шёпотом, и это было констатацией факта, приговором, который он сам себе зачитывал снова и снова. - Это же целый квад. Я мог бы упасть на кваде и всё равно остаться с серебром. Понимаешь? Я мог бы упасть и всё равно выиграть. Но они не дали мне даже шанса упасть. Они просто взяли и отрезали меня от пьедестала, как лишний кусок.       Малинин понимал, но и не понимал. У него такого никогда не было. Он первый в рейтинге ISU, ему никогда не жалели баллов, накидывали столько, сколько Кагияме или Сато не снилось, даже за компоненты. Слегка незаслуженно, он это точно понимал. Но так работает рейтинг, он не пойдет против этой системы, пока она приносит ему золото. Приносила, точнее.       - Так работает рейтинг, ты знаешь, - Петр грустно кивнул, - и знаешь, я бы хотел, чтобы вас вернули на международные. Я люблю драму. А где русские - там всегда драма.        - Окстись, - Гуменник закатил глаза и запоздало понял, что наверно Илья не осознал смысл слова, - я имею ввиду, что это не мы разводим драму, а драма сама разводится вокруг нас, если мы выигрываем. Не только в фигурном катании. Я просто хочу, чтобы все было справедливо.       - И ты считаешь, что, если бы все было справедливо, я был еще ниже в рейтинге, да? - Илья вымучил улыбку.       Петру стало ужасно некомфортно от мысли, что Илья разгадал его внутренний монолог, и он отвел глаза, немного помолчал, но в конце ответил:       - Я не хочу отвечать на этот вопрос. Я компетентен, но оценка других фигуристов - не моя работа. Пересмотришь свой прокат и сам решишь. На записи наверно все будет выглядеть не так страшно, как было на самом деле.        Илья вспыхнул, захотел снова послать Гуменника, но передумал. В чем он был не прав, в конце концов? Илья действительно опозорился на весь мир, разочаровал отца с матерью (он все еще не позвонил ей и сбросил все шесть звонков от нее), наверняка разочаровал и свою сестру, для которой всегда был непоколебимым авторитетом. Завтра он зайдет в сеть и увидит тысячи отметок на постах, историях, где его жалеют, ругают и далее по списку. Это все будет потом, завтра. Сейчас он смертельно устал.        - Вернусь домой и съем самый большой кусок торта, - Илья грустно вздохнул и заметил заинтересованный взгляд Петра, - я не очень люблю сладкое, но организм требует глюкозы не только из энергетиков.        Петр усмехнулся. Торты тортами, но есть режим. В мыслях он уже давно находился у себя дома в Питере, говорил заученные фразы «Спасибо, все хорошо» и «Спасибо, мне очень приятно, что вы за меня так болели», тренировался на родном льду, сидел на кухне с мамой, задумчиво болтая ногой, гулял с Владом и смеялся над его попытками поиграть в футбол с отобранным у голубей куском хлеба. Что они ему скажут по приезде? А что скажет он?        Илья тоже, успокоившись, готовился к завтрашнему разбору полетов, репетировал в голове спокойное лицо и ясный взгляд. Как бы Илья хотел, как бы он мечтал, чтобы его тоже поняли. В голове зрела программа на показательные выступления. Он расскажет все о своих чувствах. Если на свете будет еще хоть один человек, кто его поймет - это будет хорошо. В конце концов, он ведь привезет домой медаль Олимпиады, а командник или личка - это уже нюансы. Главное, чтобы его поняли. Его слезы, его боль, недопонимание с тренерами и, как следствие, с родителями. Главное - понять.        Слова постепенно теряли остроту. Как нож, который долго точили о камень, а потом оставили в покое. Петр откинул голову назад, ударившись затылком о стену, но даже не поморщился. Илья сидел напротив, поджав под себя ногу, и крутил в пальцах шнурок от одного из коньков - он сам не заметил, когда успел их снять. Говорили уже не о судьях и не о баллах. Говорили о том, как пахнет лёд утром, до того, как его зальют заново. О том, что мама Петра всегда готовит гречку с котлетой после соревнований, даже если он приезжает в три часа ночи. О том, что сестра Ильи однажды сказала ему: «Ты же не железный, дурак», - и он тогда страшно рассердился на нее, а сейчас вспомнил и понял, что она была права. Иногда они замолкали надолго. Иногда Петр смеялся - сухо и коротко, как кашель. Иногда Илья начинал фразу на английском, обрывал себя и повторял по-русски, уже не раздражаясь, а просто потому, что так было легче. Они не стали друзьями за этот час, но они перестали быть врагами. И этого было достаточно, чтобы дышать.       Где-то за стеной хлопнула дверь, послышались голоса - чужие, весёлые, праздничные. Кто-то отмечал победу. Кто-то пил шампанское. А здесь, в этом тёмном углу, два проигравших сидели и молчали о том, что завтра они снова выйдут на лёд. Потому что другого выхода у них не было. Были и скупые слезы обоих, и редкие ругательства, и новые споры. Пот на костюме, волосы, коньки - все успело высохнуть. Вера в себя высохла у обоих тоже. Петр пошевелил пальцами ног, проверяя, чувствует ли он пол. Илья сжал кулак, проверяя, осталась ли в нем сила. Оба кивнули сами себе - нет, не осталась. Но это сегодня. Завтра - новый день, новые тренировки, возможно, новые люди. Илья вспомнил про трех подружек - Эмбер, Алису и Изабо - и мысленно взвыл. Девчонки снова будут требовать к себе много внимания и поддержки перед прокатами. Илья был не готов это все дать. Петру было проще: у него была одна Аделия. Ей много не надо. Петя помнил ее цитату с одного интервью про собственные мысли и психушку. Он ее понимал.        Они разошлись молча. Илья поднялся первым, перекинул коньки через плечо и вышел, даже не обернувшись. Петр ещё посидел пару минут, прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала слишком громкой, а потом тоже встал, отряхнул костюм и побрёл на выход из арены. Воздух был холодным и не сулящим ясной головы, а мокрый снег раздражал тонкую кожу. Дойдя до отеля, Гуменник едва не споткнулся о порог крыльца, и не заметив этого, зашел в лифт. Внутри было пусто и зеркально. Петр нажал кнопку своего этажа, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Тело гудело, как после многочасовой тренировки, только внутри было пусто - ни гнева, ни обиды, ни даже усталости. Просто вакуум. Лифт остановился на третьем, двери разъехались, и внутрь шагнул Шайдоров - с огромным букетом алых роз, которые ему вручили после награждения. Золотой медалист, счастливый, сияющий, ещё не успевший смыть с лица эту праздничную эйфорию.       Миша заметил Петра, и на секунду его улыбка дрогнула - не потому что он хотел сделать больно, а потому что он тоже не знал, что сказать в этой ситуации. Пётр знал это выражение лица. Сам чувствовал его на себе, когда встречал соперников после своих удачных прокатов.       - Поздравляю, - выдавил Пётр, и голос прозвучал ровно, даже слишком ровно, будто чужой.       - Спасибо, - ответил Миша просто. - Ты достойно катался.       Пётр хотел что-то ответить, но слова застряли где-то в горле. Лифт бесшумно скользил вверх, и запах роз заполнил всё пространство, сладкий, почти приторный, как и всё, что связано с победой. На четвёртом Шайдоров вышел, неловко махнул букетом на прощание и исчез за створками. На полу лифта под ногами Петра остался один кроваво красный лепесток.        Он остался один. Отражение в зеркальной стене - бледное, замученное, с нелепой, чужой улыбкой, которую он сам не заметил, как надел. «Идиот» - подумал он. Надо было сказать что-то умное. Или ничего не говорить. А лучше вообще не заходить в этот лифт. Но лифт уже доехал до его этажа, двери открылись, и Пётр вышел в тихий, безлюдный коридор, где пахло дешёвым освежителем и чьим-то парфюмом, смешанным с запахом чужой победы.       Вернувшись в свои номера, и Петр, и Илья задвинули темные шторы и уснули беспокойным сном, переносясь из этого кошмарного дня и странного вечера в свои мечты и, как бы хотелось в это верить, в светлое будущее. На не выключенном телефоне Ильи экран беспрестанно горел от новых уведомлений, но сообщение от его отца так и не пришло.