Морем

***

Порой, чтобы тебе стало легче, достаточно просто оставить всё в родном городе и уехать далеко-далеко, не оглядываясь по пути назад. И насколько бы безответственным это решение не казалось, насколько бы сильно ты потом не жалел о необдуманных поступках — со временем, ощутив долгожданную свободу, ты осознаёшь, что сделал всё правильно. Саша так и поступил. Взял паспорт, дорожную сумку, в которую едва влезли самые необходимые вещи, свою собаку — и отправился покорять мир. Это было лучше, чем оставаться на месте. Лучше, чем гнить в городе, пропитанном ненавистью и алчностью, где каждый день напоминал о том, от чего он так отчаянно пытался сбежать. Лучше, чем лишать себя той самой свободы, которую он наконец смог ощутить за пределами своей страны, на чужом побережье, где никто не знал его прошлого. Теперь его ежедневная рутина начиналась и заканчивалась одним и тем же ритуалом — походом на море вместе с собакой. Янтарь — так он назвал хаску за её необычные глаза, янтарные и пронзительные, и за цепкий, почти человеческий характер — сама водила хозяина сюда. Она любила море, любила отсутствие людей в дождливую пасмурную погоду, любила бегать по мокрому песку и играть с волнами, которые накатывали на берег и тут же отступали, будто дразнили её. Особенно собака любила хозяина небольшого кафе, что приютилось прямо у кромки воды, в нескольких шагах от пляжа. И Саша давно понял: Янтарь бежит туда не просто так. Она хочет, чтобы Ермолаев рванул за ней и вновь встретился с Ильей. Илья был единственным другом Саши в этих краях. Единственным, кто говорил на русском и даже спустя столько лет эмиграции не забыл родной язык — видимо, часто практиковался с русскими туристами, которые первым делом, попав на это побережье, заглядывали к Яцкевичу за его знаменитыми коктейлями. Их знакомство началось с того, что Янтарь ворвалась в его кафе и устроила там настоящий погром, а Саша, краснея от стыда, извинялся и пытался поймать свою непослушную собаку. Илья тогда только рассмеялся и сказал: «Такая же бешеная, как её хозяин». С того дня они и начали общаться. И вот очередной пасмурный день, в который Янтарь снова решила вывести хозяина на прогулку. Саша не сопротивлялся — он давно перестал спорить с собакой, когда она упиралась и смотрела на него своими янтарными глазами с такой уверенностью, будто знала что-то, чего не знал он. Через пару часов погода обещала распогодиться, но Ермолаев на всякий случай всё же взял с собой дождевик, который теперь лежал в рюкзаке, свернутый и почти забытый. Море сегодня было неспокойно. Волны вздымались выше обычного, с шумом разбиваясь о берег, оставляя на песке белую пену, которая тут же таяла, впитываясь в мокрый песок. Ветер был солёным и свежим, он трепал волосы и приносил с собой запах водорослей и далёкой свободы. Янтарь была в полном восторге — она носилась вдоль кромки воды, подставляя морду брызгам, и периодически подбегала к Саше, чтобы отряхнуться прямо на него. — Янтарь, ну твою ж мать! — ругался Саша, прикрываясь руками, но хаска будто не слышала его — или наотрез отказывалась воспринимать просьбу. Она продолжала носиться, счастливая и мокрая, и в её глазах светилось то самое безрассудное счастье, которому Саша мог только позавидовать. Ермолаев кинул палку вдаль, и собака, взвизгнув от восторга, рванула за ней, оставляя на мокром песке цепочку следов. Саша сел на берегу, опустив ноги в воду, и перевёл взгляд на море. Тучи были серыми и мрачными, но холодно не было. Вода приятно охлаждала стопы, ветер слегка колыхал тёмные волосы, и на мгновение ему показалось, что весь мир замер, оставив его одного — здесь, на этом берегу, в этой тишине. Людей не было — туристы в такую погоду предпочитали сидеть в хостелах или укрываться в номерах отелей. И Саше от этого было спокойнее. И ему хорошо, и на собаку, как обычно любят делать люди, никто жаловаться не подойдёт. Пространство было исключительно для него и Янтаря — их собственный маленький мир, где не было места чужим взглядам и оценкам. Янтарь прибежала обратно, счастливая, с мокрой палкой в зубах, и уселась рядом, положив голову на колени хозяину. Саша машинально погладил её по мокрой шерсти, чувствуя, как она дрожит от холода и возбуждения. Он улыбнулся и посмотрел на горизонт, где море сливалось с небом в серую, бесконечную гладь. И в этот момент он почувствовал, как чьи-то пальцы запустились в его волосы, приятно массируя кожу головы. По радостному гавканью собаки и знакомым рукам сразу стало понятно, кто подошёл, — и от этого Ермолаеву стало ещё спокойнее. На его лице появилась та самая улыбка, которая появлялась только в присутствии Ильи. — Пришёл и не заходишь, — упрекнул Илья, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка, смешанная с теплотой. — На тебя это не похоже. — Я планировал, Илюш, — Саша давно так называл Яцкевича, и это прозвище прижилось настолько, что Илья уже не представлял, чтобы его звали иначе. Сердце Ермолаева приятно забилось в груди — каждый раз, когда он слышал голос Яцкевича, внутри разливалось что-то тёплое. — Думаешь, забуду про тебя? — Не думаю. Тебе Янтарь этого не позволит, — Илья усмехнулся, как только собака напрыгнула на него, радуясь его присутствию так, будто они не виделись неделю, а не несколько часов. Он засмеялся, начиная гладить радостную собаку по макушке, чесать за ушком, как она любила, а Саша молча смотрел и улыбался. Животные чувствуют добро, а в Илье его было настолько много, что даже окружающие замечали это за километры. Янтарь обожала его — может быть, так же сильно, как и самого Сашу. — Как с клиентами сегодня? — спросил Ермолаев, отрывая взгляд от собаки и переводя его на Илью. — Да всё как обычно, — Илья пожал плечами и сел рядом на песок, обняв по привычке свои колени. — Китайцы сегодня группой приезжали. Они ни на английском, ни на итальянском вообще не говорят. Прям квест нам устроили, пока мы объясняли им меню на пальцах. — Подожди, так ты и итальянский знаешь? — Саша удивлённо поднял бровь. Он знал Илью уже несколько месяцев, но каждый раз открывал в нём что-то новое. — Ho studiato e vissuto lì per un paio d'anni, — ответил Илья и, получив вопросительный взгляд товарища, снова засмеялся. — Говорю, пару лет в Италии жил. Там и научился. — Где ж ты только не был, — не переставал удивляться Ермолаев. Он перевёл взгляд на море, и в его голосе послышалось что-то почти мечтательное. — Это вопрос? — Восхищение, Ильюх, — Саша взглянул на небо. Погода и вправду начинала становиться лучше: тучи рассеивались, и кое-где пробивались лучи солнца, золотя поверхность воды. — Что ты ещё на итальянском расскажешь? — Понравилось, значит? — Илья игриво улыбнулся, но в его взгляде была та самая тёплая искра, которая появлялась, когда он смотрел только на Сашу. Он перевёл взгляд на море, волны которого постепенно успокаивались, становясь ровнее и прозрачнее. — Расскажи лучше ты что-нибудь. — Что же, например? — Саша пожал плечами. — Я не владею итальянским в совершенстве, да и за границей только сейчас побывал. Я не настолько интересный собеседник. — Ты мне интересен и без знания иностранного языка, и без историй о путешествиях, — поддержал Яцкевич, и в голосе его прозвучала та особая мягкость, от которой у Саши перехватывало дыхание. — Ti amo, Sasha. — Че? Какое кимоно? — Саша не расслышал, и его лицо озарилось искренним недоумением, отчего Илья снова засмеялся — по-настоящему, громко, так, что его смех смешался с шумом моря. Илья закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения — только бесконечная нежность. Он взял Сашу за подбородок, осторожно, будто боялся спугнуть, и слился с ним в поцелуе. Медленном. Нежном. Пропитанном солёным запахом моря, которое омывало их ноги, накатывая на берег и тут же отступая, будто давая им пространство. Илья целовал его с особой осторожностью, не желая доставлять неудобства, и Саша это чувствовал каждой клеткой своего тела. Он чувствовал, как тёплые пальцы касаются его щеки, как дыхание Ильи смешивается с его дыханием, как ветер играет с их волосами. Он замечал это и влюблялся в Илью ещё больше — в этого чуткого, заботливого человека, с которым не хотелось прерывать поцелуй. Хотелось, чтобы он длился вечность. И вот Илья отстранился, но продолжал держать Сашу за подбородок, будто в любой момент был готов продолжить. Ермолаев смотрел Яцкевичу в глаза — в эти тёплые, светлые глаза, в которых отражалось небо и море, и пытался не опускать взгляд на губы. Но они были так близко, так маняще близко, что это было почти невыносимо. — Я сказал, что люблю тебя, — перевёл Илья ту самую фразу. — На итальянском. Саша замер. Сердце его пропустило удар, а потом забилось быстрее, заполняя грудь чем-то тёплым и почти болезненным. — Идиот я, привыкай, — оправдался он, и голос его дрогнул от волнения. Он всё же не выдержал и взглянул на губы Ильи. — Давай теперь по новой.