На двоих

      В командировках Борис Щербина привык занимать столько места, сколько было нужно делу: отдельный кабинет, отдельная машина, отдельные апартаменты, отдельный телефон, отдельный человек для каждой задачи.       В Чернобыле отдельного практически не осталось – почти все стало общим. И почему-то чаще всего общим именно на двоих с Легасовым.              Пропуск у них был один на двоих.       Это вышло почти обидно.       Пропуск, разумеется, заготовили только для Бориса, потому как в день аварии из Москвы ждали его одного – о Валерии, которого подсунули зампреду почти что в последний момент, руководство станции никто не предупредил. И все равно пропуск был сделан явно наспех: «Правительственная комиссия», подпись директора АЭС и печать.       Борис посмотрел на картонку как-то брезгливо и сразу же отдал Валерию, который взял ее двумя пальцами.       На станцию, как на режимный объект, пропускали через КПП.       Дежурный, очень молодой, очень серьезный, сразу выпрямился. Борис прошел первым без пропуска, но под взглядом Валерия, который шел следом и держал картонку на уровне груди. Дежурный явно страдал, потому что формально пропуск был не у того человека, который выглядел главным.       Через полчаса ситуация повторилась у другого входа. Потом у третьего.       К обеду стало ясно, что пропуск работает лучше на Валерия. Бориса и так пропускали, видимо от инстинкта самосохранения. Валерия задерживали чаще – он выглядел не как человек, который способен немедленно испортить кому-то карьеру. Поэтому картонка осталась у него.       Дальше первых суток он ею, правда, больше и не пользовался – вполне достаточно было просто следовать за Борисом.       Машина была одна на двоих.       Формально, конечно, машина была правительственная, то есть Бориса.       Ехали на заднем сидении из практических соображений – на случай, если возникнет срочная необходимость обсудить общее дело. Машина была не тесная. Борис сел справа, Валерий – слева. Между ними тут же выросла гора бумаг.       Водитель тронулся.       На первом же повороте папка Валерия съехала Борису на колени, Борис посмотрел вниз – на папке было написано: «РБМК. Аварийные режимы».       – Уберите, – сказал он.       Валерий, не поднимая глаз от другого листа, забрал папку. Через минуту другая папка съехала туда же. Борис молча поднял ее и вернул. Валерий поправил очки.       Машина подпрыгнула на яме. Теперь к Борису на колени легла уже вся наука сразу: схемы, расчеты, карандаш и большой блокнот с закладками. «Странно еще, что и не сам академик» – думает Щербина, вспоминая недавний перелет.       Оба посмотрели на эту кучу бумаг. Потом друг на друга.       – Она не управляется, – сказал Валерий.       – Очень знакомое чувство.       Через десять минут Борис сам прижал папки ладонью, когда автомобиль снова пошёл по разбитой дороге.       Однажды, когда машина ехала по пустому участку, а вдали виднелась река и лес на другом берегу, Валерий сказал как-то бесцветно:       – Наверное, здесь летом было красиво.       Верхушки деревьев были рыжими. Борис коротко бросил водителю:       – Не гони.       Водитель сбросил скорость.       Дальше ехали молча. Борис смотрел прямо, Валерий смотрел в сторону, где деревья стояли слишком спокойно.       Иногда разделить тишину тоже было необходимо.       Телефонная линия была общая.       Телефон в штабе, разумеется, был не один, но линия, которая соединяла с Москвой, жила отдельной жизнью. Ее ждали, берегли, ловили, как редкого зверя. Если она работала, Борис занимал ее сразу. Если не работала, Борис занимал всех вокруг.       Валерию тоже нужно было звонить. В институт – специалистам, которые могли вспомнить важную деталь, поднять старые материалы, подтвердить расчет.       Борис говорил в трубку – отрывисто, зло, почти без пауз. Распоряжался автопарками, топливом, людьми, бетонными заводами, вертолетами, чем-то еще, что у нормального человека не помещалось бы в один рабочий день.       Валерий ждал, постепенно подсаживаясь все ближе к аппарату.       Когда Борис наконец положил трубку, телефон тут же зазвонил снова. Борис схватил трубку автоматически и через секунду нахмурился.       На другом конце кто-то начал говорить о графике температур, запаздывающих данных и необходимости сверить методику оценки.       Борис слушал. Лицо у него постепенно становилось таким, будто ему в трубку читали заклятие латынью.       Валерий молча протянул руку. Борис не отдал сразу – дослушал еще несколько секунд, потом сухо произнес в трубку:       – Это к академику.       И передал.       Через час случилось наоборот. Валерий поднял трубку, ожидая звонка из института, и услышал чей-то возмущенный голос, требовавший Щербину, срочного решения и объяснения, почему «нельзя подождать до утра».       Валерий некоторое время слушал. Потом сказал, что процессы в активной зоне до утра ждать не умеют.       На том конце стало тихо.       Борис, стоявший рядом, медленно повернул голову. Валерий протянул ему трубку.       К вечеру связисты уже говорили: «Вам обоим».       И клали трубку между ними.              Карандаш.       Карандаш был один. Это выяснилось не сразу, потому что сначала у всех в штабе были ручки, карандаши, блокноты, папки, скрепки. К середине недели осталось несколько ручек, которые писали через раз, ластик непонятного происхождения и один хороший карандаш.       Валерий им чертил схемы. Борис им ставил галочки в списках. Оба считали, что используют его для более важных целей.       Карандаш лежал между ними на столе. Иногда ближе к Валерию. Иногда ближе к Борису. Иногда пропадал совсем, и тогда оба начинали излишне напряженно искать.       Однажды Борис обнаружил карандаш у Валерия за ухом.       – Легасов.       – Что?       – У вас за ухом государственное имущество.       Валерий снял карандаш, посмотрел на него с некоторым удивлением.       – Я думал, потеряли.       Борис забрал карандаш.       Через час Валерий обнаружил его в нагрудном кармане Бориса. Не сказал ничего. Просто вынул, пока Борис говорил по телефону.       Борис продолжал разговор, но посмотрел на него так, будто академик только что провернул диверсию.       Валерий невозмутимо записал цифру.       К концу дня карандаш стал совсем коротким. Держать его было неудобно, но выбрасывать почему-то совсем не хотелось.              Язык становился общим.       Борис постепенно начал запоминать слова, которые раньше счел бы лишними: активная зона, распад и полураспад, йодная яма, тепловой выброс. Произносил он их не всегда красиво. Некоторые термины звучали у него так, будто он не называл физическое явление, а отдавал приказ прекратить безобразие.       Зато действовало. Когда очередной уверенный человек сказал, что графита в разрушенном блоке быть не могло, Борис уделал его одним предложением.       Валерий, сидевший рядом, опустил глаза в бумаги, уголок его губ подозрительно подрагивал.       В тот же период Валерий начал говорить фразами, которые раньше, вероятно, счел бы симптомом административного поражения личности: «Зафиксировать письменно», «Ответственного указать не должностью, а фамилией», «Без формулировки “по возможности”».       Борис услышал это однажды и покачал головой.       – Что? – Валерий сделал большие глаза.       – Портитесь.       – А вы обучаетесь.       Оба остались недовольны.       И в этом было что-то почти веселое: государство и наука, вынужденные не просто терпеть друг друга, а понемногу перенимать самые раздражающие ранее привычки друг друга. Но именно так между ними возникала рабочая ткань, грубая, прочная, с узлами. На ней держались решения, которые нельзя было принять ни одним языком отдельно.       Еще они делили стену.       Номера в гостинице оказались соседними. Стена между ними была тонкая, советская, честная в своей неспособности что-либо скрыть.       Через нее было слышно почти все: шаги, кашель, воду в кране, скрип стула, редкий стук чемоданной защелки, бумагу, которую переворачивают среди ночи.       Сначала это раздражало.       Борис раздражался на то, что Валерий ходит по номеру слишком долго. Пять шагов туда, пять обратно, остановка, снова пять шагов. Как маятник.       Валерия раздражало, что Борис слишком громко разговаривает по телефону и, мягко говоря, не церемонится с людьми на другом конце провода.       Потом раздражение стало привычкой.       Если за стеной долго не было шагов, Борис прислушивался.       Если в соседнем номере слишком резко замолкал телефонный разговор, Валерий поднимал голову от записей.       Один раз ночью Валерий уронил на пол книгу. Тяжелую, с глухим стуком.       Через стену сразу раздалось:       – Живы?       Валерий посмотрел на книгу, потом на стену.       – Да.       – Тогда тише.       С того дня стена стала чем-то вроде третьего участника их ночей – тонкой границей, через которую можно было убедиться, что ты не один.       Для Чернобыля это было странно много.       Однажды было яблоко.       Плотное, зеленое, кислое, с маленькой темной точкой у черенка. Его Борис добыл где-то по дороге и сунул в карман пальто, а потом долго ходил с ним.       Вечером он нашел яблоко, когда искал зажигалку. Достал, посмотрел с недоверием.       – Вот еще.       Валерий поднял глаза от листов.       – Что?       Борис положил яблоко на стол. Оно покатилось, стукнулось о стопку бумаг и остановилось возле Валерия. Тот взял его, повертел.       – Откуда?       – Не помню.       – Это не очень обнадеживает.       – Я не из реакторного зала его вынес.       Валерий чуть приподнял брови.       Борис понял, что фраза вышла неудачная, и нахмурился сильнее обычного.       – Ешьте.       – А вы?       – Я не хочу.       Валерий достал нож. Маленький складной, с тонким лезвием. Разрезал яблоко на четыре части. Одну придвинул Борису.       Борис посмотрел на дольку.       – Я сказал, не хочу.       Валерий ничего не ответил. Просто продолжил читать.       Долька лежала у Бориса под рукой. Минут через пять Борис взял ее и съел. Кислота ударила в зубы.       – Дрянь.       Валерий откусил свою часть.       – Нормальное яблоко.       – У вас вкус испорчен наукой.       – У вас – властью.       Борис бросил на него взгляд, но без настоящей злости.       Остальные две дольки они оставили на тарелке.       Через час, когда пришли новые данные, Борис машинально взял одну. Последнюю Валерий съел уже вечером, стоя у окна.       Почему-то оба запомнили это яблоко лучше, чем многие совещания.       Может, потому что совещания были похожи одно на другое.       А яблоко было одно. Кислое, жесткое, почти бессмысленное. И почему-то очень хорошее.       Одежда тоже становилась общей.       Первым был галстук.       В Москву их вызвали срочно и возможность заехать домой не предоставлялась. В гостинице Валерий обнаружил, что его галстук куда-то исчез. Возможно, остался в Припяти.       Он пришел к Борису с этим известием.       Борис тяжело вздохнул, подошел к чемодану и достал свой запасной.       Галстук был темный, строгий, слишком широкий для Валерия и слишком Борисов. Валерий взял его осторожно.       – Спасибо.       – Не испортите.       Через пять минут выяснилось, что с узлом у Валерия отношения примерно такие же, как у Бориса с реакторной физикой: теоретически что-то понятно, практически лучше не трогать.       Борис наблюдал за его попытками с нарастающим раздражением.       – Дайте.       Борис завязал галстук быстро, резко, без лишней заботливости, но и без грубости. Просто сделал то, что нужно. Поправил узел. Отступил.       – Не слишком туго?       Валерий опустил глаза, прикоснулся к узлу кончиками пальцев и медленно покачал головой.       На комиссии Валерий выступал спокойно, точно, почти сухо. Галстук сидел на нем чужеродно, но крепко. Борис сидел сбоку и почему-то каждый раз смотрел на этот узел.       Узел держался. Валерий тоже.       После заседания он попытался вернуть галстук.       Борис не взял.       – Оставьте.       Галстук потом лежал у Валерия в чемодане. Он не носил его без необходимости, но почему-то всегда знал, где он.              Потом был шарф.       Однажды поздним вечером Валерий вышел из здания без куртки. Просто забыл. Бывает такая усталость, когда человек помнит температуру активной зоны, помнит имена начальников смен, но не помнит, что на улице холодно.       Он стоял у крыльца, щурясь в темноту.       Борис вышел следом, застегивая пальто.       – Вы что здесь?       – Воздух.       Ночной воздух был влажный и металлический. Далеко работала техника. Лампы били в грязь желтым светом.       Борис постоял на крыльце. Потом снял с плеч шарф и протянул Валерию.       Валерий посмотрел.       – Не надо.       Борис не стал повторять, просто набросил шарф ему на плечи сам. Движение вышло неуклюжее, сердитое, но шарф лег тепло.       – Простудитесь, – сказал Борис. – Мне еще с вами работать.       Валерий выглядел растерянным. Он пальцами коснулся шерсти и уже собирался что-то сказать, но Борис опередил его:       – Не привыкайте.       Ответа не последовало. Собственные слова почему-то показались Борису лишними. Да, он не умел обходиться бережно с людьми. Бережность была не его инструмент. У него были распоряжения, давление, связи, угроза, авторитет.       Но здесь ничего из этого не годилось.       Поэтому он просто встал рядом с Валерием.       Не ниже, не выше. Рядом.       Они стояли, почти касаясь плечами. В другой ситуации это было бы как-то неловко, неудобно. В Чернобыле неудобным было все, так что никто не обратил внимания.              Запах табака.       Борис курил много. В Чернобыле все курили много, даже те, кто раньше делал это меньше.       Валерий не любил дым. Не возмущался, не просил выйти, не морщился слишком явно – просто отодвигал свои бумаги подальше от пепельницы.       Это не помогало.       Дым все равно проникал всюду. В папки, в волосы, в ткань пиджака, в страницы тетрадей. Через несколько дней все Валерины записи пахли табаком так, будто писались не карандашом, а сигаретой.       Однажды он открыл тетрадь и остановился.       Борис заметил.       – Что?       – Мои расчеты пахнут вами.       Фраза зависла в воздухе слишком странно. Борис медленно поднял глаза.       Валерий понял, как это прозвучало, краска хлынула к лицу.       – Табаком.       – Я понял, – медленно и с нажимом сказал Борис.       На этом разговор закончился, но после Борис стал чаще стряхивать пепел в пепельницу, а не куда придется. Иногда даже раздраженно отодвигал ее дальше от Валериных листов. Но запах все равно оставался.       Потом, уже в Москве, Валерий однажды открыл старую папку и почувствовал его снова. Табак, пыль, влажная бумага, горький след страшных событий.       Он не сразу начал читать, сначала просто посидел над раскрытой папкой, прикрыв глаза.              Усталостью старались не делиться.       Усталость делает людей резче, злее, глупее, часто неповоротливее, а иногда даже смешнее, если смотреть издалека. Но смотреть издалека было некому.       Свою усталость каждый из них замечал плохо. Чужую – лучше. Борис мог не помнить, когда ел, но видел, когда у Валерия начинали медленнее двигаться пальцы. Валерий мог не понимать, сколько часов сам не спал, но слышал, когда у Бориса голос становился ниже и суше, чем обычно.       Валерий однажды сорвался на молодого инженера. Тот принес неправильные данные, перепутал единицы, и Валерий, который обычно объяснял даже невозможным людям, вдруг сказал слишком резко:       – Вы не понимаете, что стоит на кону? Это вам просто бумажки? Если вы не понимаете, что несете, не несите это мне!       Инженер побледнел и вышел.       Борис, сидевший за горой бумаг, удивленно присвиснул:       – Нехорошо.       – Знаю.       – Тогда зачем?       Валерий устало посмотрел на него.       – Хотел на кого-нибудь накричать. Вы были заняты.       Борис помолчал. Потом неожиданно коротко усмехнулся.       – В следующий раз записывайтесь заранее.       Валерий тоже усмехнулся. Совсем слабо.       Через час Борис сам накричал на замминистра так, что под Валерой, казалось, завибрировал стул.       Валерий дождался, пока тот положит трубку.       – Вы записывались?       Борис бросил на него озадаченный взгляд.       И впервые за несколько дней они оба рассмеялись. Потом Валерий нашел того инженера и спокойно разобрал с ним ошибку, а Борис позвонил замминистру еще раз и сказал то же самое, но человеческим голосом.       Усталость они делили плохо, но старались не отдавать ее тем, кто был слабее.              Формулировку исправляли вместе.       В Москву ушел проект сообщения. Пришел обратно. Исправленный, причесанный, слишком гладкий.       В нем было много слов, которые ничего не весили: «мероприятия», «контроль», «обстановка», «отдельные случаи», «необходимые меры». Слова шли ровно, ни одно не хромало, ни одно не говорило прямо, что произошло.       Валерий читал молча, Борис стоял у окна.       В конце была фраза: «Ситуация находится под контролем».       Она выглядела особенно чистой. Такой чистой, что от нее становилось грязно. Валерий положил лист на стол.       Борис подошел. Несколько секунд они оба смотрели на эту строку.       Потом Борис взял ручку и вычеркнул «находится». Валерий взял ту же ручку после него и вычеркнул «под контролем».       Осталось одно слово – «Ситуация».       Смешно, если бы не было так мерзко.       Борис хмыкнул, Валерий прикрыл глаза рукой.       Несколько секунд они стояли над документом, в котором после совместной правки осталась только ситуация. И это, пожалуй, было самое честное место во всем тексте.       Но документ все равно нужно было отправлять, поэтому они правили до вечера: Валерий добавлял точность, Борис оставлял проходимость.       К концу текст стал лучше. Не хорошим, просто лучше.       Валерий смотрел на последнюю страницу дольше, чем требовалось, Борис не торопил.       Иногда они делили не правду и не ложь, а узкую полосу между ними, по которой приходилось идти, стараясь не смотреть вниз.       Потом они делили то, что нельзя было разделить – вину.       Борис брал на себя то, что мог взять чиновник: промедление, доверие к тем, кто врал уверенно, подписи, звонки, материалы, транспорт, людей, которых не вывезли в первые часы.       Валерий брал свое: науку, которая знала слишком много, но говорила слишком тихо, формулы, за которыми стояли чужие жизни, правду, пришедшую поздно.       Оба понимали, что для другого это нечестный счет.       Однажды, уже после полуночи Валерий сказал:       – Вы не можете отвечать за всех.       Борис сидел у окна, в темноте, и курил. Огонек сигареты вспыхивал у его пальцев маленькой красной точкой.       – Могу.       Валерий хотел возразить, но не нашел, чем. Потому что Борис не хвастался и не позировал. Он просто называл устройство своего мира. Если люди оказались под его ответственностью, значит, он нес их дальше, даже когда они уже вышли из списков и из автобусов.       Поэтому Валерий сказал другое:       – Тогда пополам.       Они смотрели друг на друга через темную комнату. Борис затушил сигарету.       – Так не получится.       – Знаю.       Разговора тогда больше не вышло, только с той ночи это все равно стало «на двоих»: когда один начинал утопать в своей гипертрофированной ответственности – другой просто находился рядом. Бывало, так и могли просидеть молча всю ночь.       Каждый со своей половиной.       Каждый с чужой тоже.       Иногда спасают не большие слова. Иногда спасает тишина и половина кислого яблока.              Делили болезнь.       Борис начал уставать быстрее. Не так, чтобы это заметили посторонние. Посторонние вообще многое не замечали, если человек продолжал говорить достаточно громко.       Валерий заметил.       Заметил паузы между фразами. Заметил, как Борис иногда прикрывал глаза немного дольше обычного. Как садился не потому, что хотел сидеть, а потому что стоять становилось лишней тратой сил.       Однажды после длинного совещания все вышли, а Борис остался сидеть, откинувшись на спинку стула и немного запрокинув голову. Валерий увидел в этом больше, чем хотел.       Он поставил перед ним стакан воды.       Борис посмотрел на стакан.       – Теперь вы?       – Что?       – Следите, ел ли я, пил ли я, жив ли я.       – Кто-то должен.       – Плохая должность.       – Согласен.       Борис выпил воду. За окном темнело.       А ночью в гостинице, когда коридор был темный, лампочка мигала, Валерий постучал к Борису. Борис открыл не сразу. На нем была рубашка, уже помятая, с расстегнутыми манжетами. Лицо серое от усталости.       – Что?       Валерий стоял с листом в руке.       – Я не могу прочитать.       – Что?       – Свой почерк.       Борис посмотрел на лист. Потом на Валерия.       Рука у Валерия чуть дрожала.       Борис забрал лист.       – Садитесь.       Валерий сел на край стула. Не в кресло, не на кровать, а именно на край стула, как будто не имел права занимать больше. На него явно накатывала паника.       Борис посмотрел на запись. Почерк действительно расползался, буквы налезали друг на друга. Несколько слов были зачеркнуты.       – Это про ВК-50? – спросил Борис.       – Нет. Про дозы.       Борис медленно положил лист на стол. В комнате стало очень тихо. Где-то в трубах прошла вода. Лампочка под потолком гудела низко и ровно.       Валерий сказал очень тихо, как страшную тайну:       – Я сегодня забыл фамилию инженера. Я помнил его дозу. А фамилию нет.       Борис не ответил.       – Он стоял передо мной, а я смотрел на него и думал: сорок пять. Сорок пять. Сорок пять. А как его зовут – не мог вспомнить.       Борис сел напротив.       – Вы устали.       – Да.       – И все.       Валерий посмотрел на него.       – Нет.       И вот это «нет» было страшным.       Борису захотелось сказать что-нибудь грубое. Что-нибудь про нервы, про сон. Грубость иногда помогала привести в чувства, но сейчас она бы только звякнула о пустоту.       Он взял лист снова.       – Фамилию вспомнили?       Валерий кивнул.       – Потом.       – Значит, запишите.       Борис подвинул ему ручку. Валерий долго смотрел на ручку, потом взял. Борис отвернулся к окну.       Валерий написал имя. Очень медленно, очень разборчиво. Потом еще одно, потом еще.       Так появился список, которого никто не требовал и который никуда не отправляли. Обычный лист: фамилии, должности, отдельные приметы, связанные события, иногда пометки на полях. Список болел Валерию – это было видно. Он его стыдился. Борис всегда чувствовал себя немного виноватым за то, что знал о списке.       Месяцы спустя Валерий как-то протянул Борису стопку бумаг. Тот же список, начатый однажды ночью – уже намного толще, с вклеенными листами, с закладками.       Борис долго смотрел.       – Зачем вы мне его показываете?       Валерий не сразу ответил.       – Чтобы он был не только мой.       Борис медленно кивнул.       Это было страшное доверие. Это была память, которую они начали делить, потому что одному человеку она становилась неподъемной.              В конце они делили правду.       Это оказалось неприятнее всего.       Правда вообще редко бывает приятной, если за нее уже заплачено чужими жизнями. Она не блестит, не греет, не дает победы. Просто стоит в углу, как вещь, которую никто не хотел приносить домой, но теперь она здесь, и все делают вид, что не видят.       После одного из заседаний для подготовки материалов к суду Валерия попросили задержаться, одного. Он вышел бледный, с неподвижным лицом.       Борис догнал его в коридоре.       – Что сказали?       – Что формулировки должны быть осторожнее.       – Это я понял. Что по сути?       Валерий остановился.       – По сути они хотят, чтобы правда была им выгодной.       Борис сжал челюсть.       – Ну настоящая правда редко бывает выгодной.       – Она бывает необходимой.       – Это разные ведомства.       Валерий посмотрел на него, усталый и злой.       – Вы смеетесь?       – Нет.       И правда, не смеялся.       Они стояли у окна. За стеклом был обычный московский день. Машины, прохожие, серое небо. Никакого реактора, никакого дыма, деревья не рыжие. Мир умудрялся быть оскорбительно обычным.       – Они не понимают, – сказал Валерий тихо.       – Не уверен. Просто если понять до конца, придется и отвечать до конца.       Валерий молчал.       Борис добавил:       – Вы ведь все равно скажете.       – Да.       – Знаю.       – Вы попытаетесь остановить?       Борис посмотрел на него долго, тяжело.       – Нет.       Это было и поддержкой, но и приговором.       Поддержка – красивый жест, когда за нее не надо платить. А Борис сказал «нет» так, будто уже видел счет, и все равно не отодвинул его в сторону.

***

      Со стороны это все могло выглядеть как хорошее рабочее взаимодействие.       Возможно, так его и назовут потом в хрониках.       На самом деле они просто оказались вдвоем возле края такой большой беды, что одному человеку рядом с ней не хватило бы ни голоса, ни злости, ни совести.       И тогда все становилось общим.       Даже то, что лучше бы никогда не приходилось делить.