целуй до крови

***

      Джисон почти в замедленной съёмке видел, как тарелка со свистом пролетела мимо его уха, разбившись о стену в паре сантиметров от головы, и осколки с дребезгом упали на пол. Он рефлекторно зажмурился, слыша где-то далеко возмущённые крики Минхо, переходящие в визг.              Как они докатились до жизни такой?              Всё началось с того момента, когда Джисон вернулся домой после встречи с Чанбином — это если говорить про сегодняшний скандал. Глобально проблема родилась намного раньше, когда выяснилось, что ревность как Минхо, так и Джисона не перешла из стадии «пубертатные подростки» в стадию «взрослые люди».              Сегодня ничего не предвещало беды. Чанбин — друг Джисона чуть ли не с пелёнок, поэтому ревность к нему казалась абсолютно беспочвенной. Но Минхо превзошёл сам себя.              Джисон зашёл в квартиру, как обычно закинув свои кроссовки в угол со словами: «Кролик, я дома!» В прихожую никто не вышел, и уже тогда начало сосать под ложечкой от неприятного предчувствия. Джисон помыл руки, а после прошёл на кухню, где наткнулся на осуждающие глаза-щёлочки.              — Что случилось? — спросил он, в глубине души представляя, каким будет ответ.              — Где ты был? — сказал Минхо, проигнорировав вопрос.              Он выглядел так по-родному и по-домашнему в этой растянутой футболке и этих шортах с едва заметным пятном от кетчупа, что сердце ёкнуло, болезненно ощутив контраст с тем, как Минхо сидел на стуле в закрытой позе: руки скрещены на груди, а одна нога закинута на другую. И смотрел исподлобья так, будто перед ним стоит тот, кто убил человека.              — Кролик, ты же знаешь, что с Чанбином, — ответил Джисон, неловко улыбнувшись в попытке вырулить корабль отношений из надвигающейся бури.              Минхо не двигался: а если тебе кажется, что торнадо стоит на месте, то оно идёт прямо на тебя.              — И что вы с ним делали? — спросил он, нахмурившись ещё сильнее.              — Минхо, я тебя умоляю, это просто Чанбин…              — Ответь! — закричал Минхо, ударяя ладонью по гладкой поверхности стола.              Джисон вздрогнул от неожиданности.              — Пива выпили, пообщались, что ещё мы можем делать?! — закричал он в ответ. — Ты же знаешь, где я был! Нахуя ты мне сейчас тут цирк устраиваешь?              Минхо подскочил с места, его щёки покраснели, а в глазах плескался какой-то дьявольский огонь. Джисон резко отшатнулся назад, прижавшись спиной к стене.              — Какой, блять, цирк?! — возмутился Минхо, снова ударив по столу. — А при измене ты мне так же скажешь, да?! «Не устраивай цирк, кролик»?!              Он повторил ту самую интонацию, с которой Джисон говорил «кролик», и это взбесило окончательно.              — Ты ебанулся? Причём тут измена?              — Потому что так всё обычно и начинается, знаешь: сначала пива выпили, потом потрахались, а потом «ойпростиябылпьян» и «ялюблютолькотебя»!              — Вот это да, блять, так если ты меня куском говна считаешь, то нахуя встречаешься со мной? — Джисон вскипел, подойдя к Минхо вплотную. — Встречайся с теми, кому ты глазки строишь, — с Сынмином, например!              — Я?! Строю Сынмину глазки?! — Минхо застыл, и на его лице отобразился шок. — Ты в своём уме?!              — Я вполне, — почти прорычал Джисон, стараясь не разрывать зрительный контакт, — а ты смотришь на Сынмина взглядом «трахни меня», думаешь, я не заметил?!              После этого полетела первая тарелка. Вторая, третья, а потом — весь сервиз. Джисон снова прижался к стене, и на пару секунд в его душе появился почти животный страх от вида той гримасы, которая исказила лицо его возлюбленного. Минхо трясся от негодования и обиды и кричал:              — Сука, сука, да как… Блять! Да как ты можешь так говорить! — он захлёбывался в слезах, продолжая кидать в Джисона теперь уже столовые приборы. — Да знаешь, кто ты?!              — Успокойся, ёб твою мать! — кричал Джисон, уворачиваясь от летящих вилок.              — Ты свинья неблагодарная, вот ты кто! — прошипел Минхо сквозь зубы.              — Спасибо за милое прозвище, за год отношений наконец-то додумался! — съязвил Джисон, закрывая голову руками.              — Да ты, блять! — Минхо хотел швырнуть нож, но в последний момент передумал и остановился, судорожно сжимая рукоятку в руках. — Я для тебя, я всё тебе! А ты, блять?! С Чанбином обжимаешься, пока я не вижу!              — Ты в своём уме? — Джисон робко выпрямился, готовясь защищаться, если Минхо снова взбредёт в голову кидаться посудой.              — Я видел тебя на улице, кобелина! — сказал Минхо, тяжело дыша. — Ты к Чанбину прижимался, как будто тебе там мёдом намазано!              — Чего, блять?! Ты что, следишь за мной?!              — Я вышел в магазин за пирожными и увидел, как вы друг на друге виснете!              — Магазин в другой стороне! — парировал Джисон. — И вообще, Чанбину просто стало плохо, и я помогал ему дойти до такси, шаришь? Дру-жес-ка-я по-мощь!              — Я просто решил прогуляться, — ответил Минхо уже не так уверенно. — Интересно вы друг другу помогаете…              — А вы с Сынмином очень интересные переписки ведёте! — Джисон пошёл в атаку, оскалившись. — Он твои бёдра хвалит, а ты ему «Спасибо» с кучей смайликов шлёшь!              — Блять, Джисон, мы танцоры, для нас свойственно… Какого хуя ты читаешь мои переписки?! — Минхо снова вскипел.              — Случайно увидел, — ответил Джисон. — Когда решил время на твоём телефоне посмотреть. Один — один, кролик.              Минхо подошёл к нему вплотную, выронив нож из трясущейся руки. Он долго молчал, и его зрачки бешено блуждали туда-сюда. Джисон тоже не решался нарушить тишину и выглядел абсолютно спокойно, если не брать в расчёт сбившееся дыхание.              — Сынмин — мой друг и коллега, — наконец процедил Минхо сквозь стиснутые зубы.              — Чанбин тоже мне не чужой человек, — ответил Джисон, склонив голову вбок.              Минхо вцепился пальцами в ворот его футболки, притягивая к себе со словами:              — Ты читаешь мои переписки, а сам обжимаешься с ним, будучи пьяным, а потом возвращаешься поздно вечером...              — Ты следишь за мной, а сам обсуждаешь с Сынмином свои бёдра! Ты, блять, в своём уме?! — перебил Джисон, пытаясь оттолкнуть его.              Минхо затрясся ещё сильнее, но ворот из рук не выпустил. Джисон криво усмехнулся, чувствуя нарастающий комок напряжения внизу живота.              — А может, это потому что ты не делаешь комплименты моим бёдрам? — произнёс Минхо, краснея ещё сильнее.              — Во-первых, я делаю, — возразил Джисон, — а во-вторых, это я виноват, получается?! Кто мне там доказывал, что виноват только изменщик, а?!              Минхо молчал, кусая губу, а на его щеках играли желваки. Джисон сжал руки в кулаки, злясь, но всё же желая посмотреть продолжение представления.              — Что, аргументы кончились? — решил он добить, уже мысленно жалея об этом.              Минхо посмотрел на него бешено и прошептал:              — Не кончились.              Он впился зубами в шею Джисона, заставляя того болезненно вскрикнуть. Он укусил ещё и ещё, оставляя багровые следы на ключицах и выше — там, где их будет тяжело скрыть. Минхо показывал свою любовь, своё нежелание делиться ею с кем-то, и Джисон сдавленно стонал, прикрыв глаза, выгибался дугой, но не отталкивал, давая оставлять метки на своём теле и растворяясь в мысли о том, какой он желанный.              Какой же желанный...              — Чтоб, сука, все знали, — шептал Минхо между укусами. — Чтобы никакие Чанбины...              Чужие пальцы впились в бока Джисона, и тот снова вскрикнул, но Минхо поймал этот звук своими губами. Он целовал отчаянно, жадно, со всей силы вжимая Джисона в стену, будто пытаясь забрать его себе полностью, выпить без остатка. Они сталкивались зубами, вцепившись друг в друга до побелевших костяшек, и Минхо почувствовал едва различимый привкус железа где-то на языке, но не обратил на это внимание.              — А Сынмины? — спросил Джисон, на мгновение разорвав поцелуй.              — На хуй все идут, — прошипел Минхо, снова притягивая его к себе. — Ты тоже.              — Я только на твой, — успел сказать Джисон, прежде чем ощущения снова захватили его с головой.              Минхо усмехнулся в чужие губы и потянул Джисона на себя, отходя назад и стараясь не наступить на осколки тарелок. Они остановились, когда поясница Минхо упёрлась в край стола. Он разорвал поцелуй и просипел:              — Ну так чего тогда ждёшь?              — Смазки, — ответил Джисон, глядя исподлобья.              Минхо криво улыбнулся уголком рта и, отлепив парня от себя, вышел из кухни. Джисон повернулся спиной к двери и, тяжело дыша, опёрся о стол руками, пытаясь собрать себя в кучу. Минхо вернулся быстро и нахальным тоном сказал:              — И почему мы ещё одеты?              Джисон, обернувшись, ответил:              — А мы торопимся?              — Если будешь много пиздеть, — сказал Минхо, подойдя к нему широкими шагами, — то придётся поторопиться.              — Я тебя ненавижу, знаешь?              — Знаю. Взаимно.              Минхо прижал Джисона к столу своим весом, даже не развернув его к себе лицом. Стало тяжело дышать. Недавно оставленные укусы пульсировали, напоминая о себе.              — Кобелина, говоришь? — прошипел Джисон, пытаясь обернуться.              — Строю глазки Сынмину, говоришь? — ответил Минхо.              Резким движением он стянул с Джисона футболку и начал оставлять следы от зубов и ногтей на спине. Прохладный вечерний воздух, проникающий сквозь приоткрытое окно, морозил тело, горевшее от желания и приятной боли. Джисон скулил, закусив губу и пытаясь расстегнуть джинсы дрожащими руками. Он видел краем глаза лежащие на столе полупрозрачный пузырёк и пачку презервативов, которые принёс Минхо из спальни, и рвано вздыхал, предпринимая попытки совладать с подкашивающимися ногами.              Наконец джинсы приземлились на пол, а за ними и чёрные боксёры. Минхо довольно усмехнулся, щёлкая колпачком тюбика. Джисон глухо простонал, непроизвольно сжимая ягодицы, и наклонился к поверхности стола сильнее, когда в него туго и болезненно вошёл первый палец, но Минхо свободной рукой притянул его к своей груди и сдавленно замычал, оставляя ещё один укус на шее.              — Чтоб тебе в следующий раз было стыдно с Чанбином обжиматься...              — Никто... не обжимался-а! — вскрикнул Джисон, чувствуя, что Минхо добавил второй палец.              — Я видел, — прохрипел Минхо, разводя пальцы внутри наподобие ножниц и не давая отдышаться.              — Плохо... видел... — простонал Джисон, снова чуть не упав на стол. — А вот твой Сынмин вообще... — он не смог договорить, потому что пальцы попали по чувствительному комку нервов, заставляя обмякнуть.              Минхо ничего не ответил и только добавил ещё один палец. Внутри стало мокро от смазки, боль давно прошла, мышцы впускали его с особой жадностью, сжимаясь и не желая отпускать, и Джисон скулил, извивался, жаждая большей наполненности. Горло перехватывала какая-то неведомая сила, не давая нормально вдохнуть. Старые поцелуи давно высохли, и вместо них осталась неприятная прохлада, которая ощущалась так неправильно, что хотелось выть, чтобы получить внимание Минхо полностью. Внезапно Джисон ощутил внутри пустоту и заныл ещё сильнее, привлекая внимание к отсутствию стимуляции. Минхо развернул его к себе лицом со словами:              — Думай только обо мне.              — Тогда покажи мне, что ты мой. Разденься наконец.              Минхо не пошевелился, и Джисон раздражённо фыркнул, прижался своим возбуждённым членом к ткани шорт и, закусив губу, ухватился ослабевшими руками за подол его футболки, чтобы снять её. Противный кусок ткани долго не хотел поддаваться, но в итоге полетел на пол к остальной одежде. Джисон снова притянул Минхо к своим губам, потому что такое долгое отсутствие нормальной близости ощущалось просто невыносимо, и пытался развязать тканевый поясок шорт. С ним получилось справиться быстрее, и Джисон довольно замычал в поцелуй. Минхо, издав звук, отдалённо напоминающий мурчание, запустил руку в чужие волосы, слегка оттягивая их на затылке. Они скорее кусали друг друга, чем целовали, а языки плясали какой-то бешеный танец, но обоим было хорошо до потери пульса, до подогнувшихся коленей. Минхо водил пальцами по распалённой коже Джисона, чертил дорожки, запоминая каждый изгиб, каждую клеточку. Он помечал его тело белёсыми следами от ногтей, которые постепенно становились алыми, показывающими принадлежность Джисона одному-единственному человеку. Воздух вокруг сгустился, стал горячее солнца, но для Минхо человек напротив — и есть солнце. Но он не хочет, чтобы оно светило кому-то другому, дарило ему тепло и счастье.              Минхо жадный и эгоистичный, и ему не стыдно.              Он разорвал поцелуй и, спустив боксёры, потянулся за презервативами, но Джисон перехватил его руку и осевшим голосом прошептал:              — Покажи, что ты весь мой.              Минхо довольно улыбнулся и выдавил немного смазки на пальцы, чтобы согреть её, прежде чем размазать по члену. Джисон выдохнул рвано от ощущения слабой прохлады и приятного скольжения внутри, когда Минхо нарочито медленно зашёл, прикрыв глаза, хотя на лице его было крупными буквами написано нетерпение. Джисон зашевелил бёдрами в попытке ускорить процесс, но на него недовольно шикнули, и он обиженно заскулил. Минхо остановился, когда дошёл до упора. Он открыл глаза и увидел лицо Джисона: такое беззащитное, жаждущее, порозовевшее от жары и возбуждения, с приоткрытыми опухшими губами и небольшой красной ранкой на них — Минхо прижался к ней, зализывая, извиняясь за причинённую боль. Джисон, простонав, снова пошевелил бёдрами. Ему невозможно было отказать в удовольствии.              Минхо отстранился от его губ и начал двигаться, ища нужный угол. Когда Джисон особенно громко вскрикнул, закатив глаза, он усмехнулся и ускорил темп, выбивая из податливого тела остатки воздуха и здравого смысла. Джисон где-то на перифирии сознания слышал, как ножки стола ходили ходуном, поскрипывая, а сам он бился поясницей об острый угол, но он не замечал ничего, кроме потемневших от возбуждения и немного опухших от истерики глаз Минхо.              Джисон, не выдержав, припал губами к его ключицам и оставил на них несколько небольших, но ярких следов. Он тоже хотел показать Минхо, что он принадлежит только ему и больше никому. Он готов доказывать это до беспамятства, до помутнения рассудка, до того момента, когда Минхо забудет о существовании остальных парней в принципе. Это казалось единственно правильным выходом. Минхо довольно застонал, зажмурившись. Джисон почти физически чувствовал, как разваливается на части от этих звуков и от резких движений внутри. Минхо крепко сжал в руке его член, истекающий смазкой, и прошептал:              — Я весь твой. И ты тоже мой.              — Весь, — выдохнул Джисон и закусил губу.              Он кончил первый, потому что не мог больше терпеть так много чувств одновременно. Мир перед глазами поплыл, а от падения удержали только руки, крепко сжимающие талию, и поверхность стола. Джисон обнял Минхо, прижавшись носом к его шее и вдохнув до боли родной запах парфюма, слегка смешавшийся с по́том, и тихо произнёс:              — Не смей выходить.              Минхо ответил громким стоном, и Джисон счёл это как согласие. Время будто замедлилось, отчаянные всхлипы рикошетили от стен, как шальные пули. Резко толкнувшись ещё несколько раз, Минхо кончил с полу-вздохом полу-криком, навалившись на Джисона ещё сильнее, пока тот одними губами шептал:              — Внутрь, давай внутрь...              Минхо обмяк, прижавшись к Джисону, пока тот гладил его спину. Его тело било мелкой дрожью. Плечи слегка подрагивали, даже когда Минхо смог немного отдышаться. Внезапно Джисон почувствовал, что его плечо стало влажным. Вскоре послышались тихие всхлипы, и он удивлённо отлепил Минхо от себя, чтобы заглянуть ему в глаза.              Он смотрел так отчаянно и так болезненно, шмыгая носом и изо всех сил пытаясь сдерживать слёзы, что Джисон был готов прямо сейчас упасть перед ним на колени и с извинениями доказывать, что Чанбин — просто друг детства, и с ним ничего априори быть не может.              — Кролик, — начал он тихо, — ну ты чего? Если бы я хотел трахнуть Чанбина, я сделал бы это ещё задолго до нашей встречи. Понимаешь?              Минхо кивнул, пытаясь стереть слёзы тыльной стороной ладони, но Джисон остановил его, сказав:              — Ты очень красивый, ты знаешь?              Минхо молчал, глотая воздух ртом, и слёзы начали лить безостановочно. Джисон поймал его лицо своими ладонями и медленно провёл большими пальцами по щекам.              — Ты самый красивый, — продолжил он, — самый лучший, самый желанный, самый-самый. Я никогда бы не променял твою любовь на пятиминутный перепихон. Тем более с Чанбином — он мне как брат, понимаешь?              Минхо слабо кивнул.              — Никто тебя не заменит. И твои бёдра, — добавил Джисон, улыбнувшись. — Самые красивые бёдра.              Минхо прижался лицом к его плечу, продолжая трястись от рыданий и тихо поскуливая. Джисон, чувствуя, как горло болезненно сжимается, гладил его и, успокаивая, шептал о том, что всё хорошо.              — Прости, — наконец сдавленно произнёс Минхо, шмыгнув носом. — Я правда пошёл за пирожными, но решил сходить до бара, где ты обычно сидишь с Чанбином, просто чтобы лишний раз увидеть тебя. Потом я увидел, как вы стояли в обнимку, и что-то во мне сломалось, знаешь? Чанбин ведь такой красивый, мускулистый, вы знаете друг друга кучу лет... А я?.. Я расстроился и пошёл домой...              — Минхо, — прошептал Джисон, продолжая гладить его по спине, — никто тебя не заменит, слышишь? Никто. — Он помолчал немного, а после добавил: — Ты меня тоже прости. Ты уснул тогда и оставил телефон включённым, и я хотел его просто убрать с кровати, но случайно прочитал открытые сообщения. Я не читал переписку полностью. Я очень злился, но не стал об этом говорить, потому что у тебя там показательные выступления были, и ты весь нервный ходил... Прости, что оно вот так некрасиво всплыло. Мне нужно было обсудить с тобой это раньше, без истерик.              На некоторое время повисла тишина, но она была приятной, дающей отдышаться, чтобы лучше понять друг друга.              — Мир? — спросил Джисон, протягивая Минхо мизинчик.              Тот улыбнулся сквозь слёзы и протянул свой тоже, ответив:              — Мир.              После этого они сходили в душ, чтобы смыть остатки как страсти, так и обиды. Потом Минхо пошёл убирать осколки на кухне и наотрез отказался принимать помощь Джисона, объясняя это так: кто намусорил — тот и убирает. Спустя пару минут шутливого спора Джисон всё-таки согласился не помогать, но с условием того, что он приготовит ужин, и через пару минут работа на кухне шла полным ходом.              — Эй, кролик, — сказал Джисон, не поворачиваясь от плиты, и на пару секунд замолчал, подбирая нужные слова.              Минхо зашипел, порезавшись. Но взгляд всё-таки поднял, на мгновение засунув палец в рот.               — Если что-то не так, сразу мне говори, ок?              — Хорошо, — ответил Минхо, сгребая осколки в мусорку. — Тогда ты тоже.              — Мгм.              Джисон задумчиво смотрел на скворчащую сковородку, пытаясь сформировать мысль в голове. Наконец он произнёс:              — И не обсуждай с Сынмином свои бёдра.              Минхо, всё ещё ползающий каракатицей по полу с совком, снова поднял взгляд, выгнув бровь.              — А что не так? Мы танцоры, для нас...              — Всё не так, — перебил Джисон, сжимая лопатку в руке. — Меня это не устраивает.              Минхо пожал плечами и ответил просто:              — Ладно.              Но потом с лёгким раздражением добавил:              — Тогда не ходи с Чанбином пить пиво, чтобы потом таскать его на себе.              — Это же просто...              — Меня это тоже не устраивает, — перебил теперь Минхо. — Или не ходи, или бери меня с собой. Мне так спокойнее.              Джисон, глубоко вздохнув, ответил так же:              — Ладно.              Они тогда не знали, что через пару дней Джисон устроит истерику, а ещё позже — снова Минхо.              Но они любят друг друга. И они стараются стать лучше. По-своему, но стараются.              А пирожные они съели. И даже почти не поссорились, обсуждая, кто с каким кремом будет есть.              И потом их покупали снова. Как знак примирения.