Фламинго

      — И что? Что они сказали тебе?              Джинши зажимает сигарету губами. Сладкий фильтр касается кончика языка.              — Ничего, что было бы тебе интересно.              Подносит зажигалку. Смешиваясь с фиолетовым неоном, вспыхнувшее пламя кажется розовым. Фламинго, дрожащий в темноте. Есть мрачная эстетика в том, чтобы снять комнату напротив вывески бара «Bubblegum».              — Да ну?              Он стоит спиной к ноутбуку, но уверен, что Маомао изогнула бровь и прикусила губу, покрытую матовой ягодной помадой.              — Что, прямо совсем…              Её потускневший голос искажают километры между ними. Пока он затягивается, Маомао шипит и хрипит, будто говорит из растоптанной рации.              — Ничего не понял, — хмыкает Джинши и ставит стул перед экраном.              Садится. Закидывает ноги на стол, расслабляется, вдыхает приторный дым. Под закрытыми веками пляшут разноцветные блики: воспоминания уходящего дня и два бокала «авиации». И голова кружится от летнего зноя.              Красивая картинка зависла на экране. Во время помех Маомао как раз снимала белый халат. Оголились её узкие плечи. Лямки бежевого лифа отбрасывают на ключицах короткие тени. В прикрытых глазах мерцают крупицы света.              — А это что? — спрашивает ожившая Маомао, уже сидящая в кресле.              — Про это? — Он указывает пальцем на переносицу, которую стягивает белый пластырь. — Не все хотят общаться со мной добровольно, знаешь ли.              — И кто тебя так?              — М-м-м, — он вздыхает, — последняя зацепка в висяке.              Она открывает тетрадь, упирается щекой в ладонь и пишет. Пишет усердно, да так, что Джинши чувствует себя пустым местом. Он отводит взгляд от экрана и смотрит на дым, улетающий в вентиляцию фиолетовым вихрем. Сигарета тлеет меж пальцев. Пепел оседает на галстук.              — Ты в порядке? — спрашивает Маомао. Её внимательный взгляд по-прежнему прячется в линованых листах. — Молчишь как-то долго.              Джинши усмехается:              — Пару минут? — Курит. — Не день, а дерьмо. После которого я задумался о своей бесполезности.              — Тебя в переносицу стукнули, — улыбается она, — а говоришь так, будто изранили душу.              Глаза в глаза они смотрят друг другу, и Джинши, убитый тоской, улыбается ей с тем же теплом, что отражается в её взгляде. Вздыхает:              — Теперь дело точно зависнет. Ублюдок унёс свои грязные тайны в могилу. Чёртовы… птицы.              — Птицы?              — Угу, — кивает Джинши, подносит сигарету к губам. — Перед тем, как прыгнуть, он сказал что-то вроде: «у меня есть крылья, мудак!», и всё. Развернулся и исчез… — докуривает и бросает фильтр на пол, — …навсегда.              — Под наркотиками и не такое расскажешь.              — Трезвый он был. — Джинши закрывает лицо ладонями, трёт пальцами колючие брови. — Чистый, как стёклышко. И всё равно спрыгнул. Грёбаные сектанты. Нарисовали на своих буклетах фламинго и внушают уязвимым про розовый мир. Где-то под крылом Бога, конечно же.              — Ну и ну. Ты наконец-то рассказал мне хоть что-то о деле, из-за которого полгода не спишь. Возможно…              — Нет, нет, нет, Маомао. Я запрещаю тебе даже думать что-то об этом.              — Папочка Джинши переживает?              Он кривит губы, улыбаясь:              — Кошмар. У Шисуй нахваталась?              — Может, да, — жмёт плечами она, стуча ручкой по тетради. — Может, нет. Ты уже второй месяц живёшь слишком далеко, чтобы знать тонкости.              С удовольствием он бы стёр сейчас помаду с её губ, поблёскивающих из-за мокрого языка.              — Ещё рано кусаться, — говорит он, наклоняясь к экрану. — Совсем скоро я вернусь, Маомао. И больше никуда не поеду.              Она тоже придвигается ближе. Сквозь хлопковую ткань лифа видны круглые пики сосков.              — Хочешь уволиться?              — Нет. Попрошу отца не отправлять меня в другую страну. Хотя бы пока ты не получишь квалификацию.              — То есть, — она прикусывает губу, — мы будем командой?              — Угу, — улыбается он, не в силах оторвать глаз от её груди. Синий минерал платиновой цепочки лежит точно в ложбинке. Сколько же раз он целовал украшение, и делал бы это снова и снова…              — И будем расследовать даже самые… изощрённые дела?              — Угу, угу.              — Здорово! — Она хлопает в ладоши, после прислоняет пальцы к ключицам. — Скорей бы ты вернулся домой.              Джинши приподнимает бровь и говорит, возвращая взгляд на её лицо:              — Ого. Ты вслух сказала это. Мне не послышалось?              — Всё верно. Мне без тебя тут как-то… уныло.              — Уныло?              — Ага. — Она жмёт плечами и смотрит в потолок. — Квартира большая, такая красивая, но без тебя пустая.              — Всё-таки скучаешь по мне.              — Скучаю, Джинши. — Маомао касается пальцами камеры. Через прорезь указательного и среднего ему видны лишь её губы. — Безумно скучаю по тебе. И галстук твой, — убирает руку от экрана, — очень нравится мне.              Приглушённый тон её голоса, волосы, рассыпанные на голых плечах, твёрдые соски манят его так, что всё, о чём он думает:              — На твоих запястьях мне тоже он нравится.              — Тише, тише, — смеётся она. — Твой низкий голос всё ещё звонкий.              Фиолетовый свет падает на лицо Маомао, стоит ей выключить настольную лампу. В этом оттенке ему кажется, что если протянет руку, обязательно коснётся её щеки, горячей и бархатной.              — Хотел бы сейчас дотронуться до тебя, — шёпотом говорит он.              — Как?              — М-м… А как тебе хочется?              — Детектив на работе, детектив в постели? — Её губы замирают в озорной улыбке. — Спрошу ещё раз. Как?              Развязывая галстук, он говорит:              — Сжал бы губами соски.              — Так сразу?              — Весь разговор пялюсь на них. И поцелую при первой возможности.              Она упирается локтями в столешницу и подтягивается к камере. Теперь её грудь, укрытая полутьмой, совсем близко, и он еле сдерживает себя, чтобы не тронуть экран. Закручивает и затягивает галстук на левом предплечье, прикрыв веки.              Словно на ухо, Маомао шепчет ему:              — Мне нравится.              Он почти что чувствует её влажное дыхание на своей коже. Опускает руку к ширинке, гладит твердеющий член.              — Снимешь?.. Лифчик.              — Что взамен?              — Кончу. На камеру.              Она хмыкает:              — Нечестно выходит.              — Больше у меня ничего нет.              — Ну же, Джинши. Подумай ещё.              Когда он открывает глаза, Маомао садится обратно в кресло. Она раздевается. И Джинши завидует той прохладе, что лижет белую кожу на её шее, с которой он собрал бы языком все мурашки.              — Я поцелую тебя с языком в коридоре. Галстук на запястья твои повяжу. И всё, что в тот миг нужно нам будет, касанием к коже твоей расскажу.              Пальцами Маомао ласкает соски — так, как любит именно он, — и улыбается:              — Продолжай.              Из-за проступившего пота рубашка словно кусает тело. Он расстёгивает пуговицы, смотря на Маомао. Красивая, гибкая искра, танцующая в свете ультрафиолета только ему. Очаровательное зрелище.              — Галстук оставь.              Она хлопает ресницами и улыбается. Прикусывает губу.              — На руке?              — Угу. Представь, что на другом конце моя шея.              — Мне бы, — он смеётся, — удержаться от покупки билета. Ах... Пошлю всё к чёртовой матери. Пусть крутятся, как хотят.              — Не горячись. — Маомао качает бёдрами, снимая белые трусики. — Лучше скажи, что ещё со мной сделаешь.              Джинши замечает блеск, когда она раздвигает пальцами набухшие губы. «V» обнажает то, о чём он грезит в перерывах на кофе. И даже под закрытыми веками только что увиденная картинка затмевает пляшущие до этого блики.              Он гладит член по всей длине и говорит с придыханием:              — Войду в тебя пальцами. На всю длину указательным, средний добавлю чуть позже. Языком проведу меж ключиц. Буду ласкать внутри так, чтобы твоё дыхание замерло.              — Так?              Она воплощает его фантазию, пусть между ними и пара десятков стран. Его щёки горят — он прямо чувствует, что скулы вот-вот расплавятся, — член напряжён до предела. Хотел бы он сейчас сменить собой её пальцы.              — Да. Ещё.              — Не так быстро. — Она ловит его взгляд. Её глаза, как два самоцвета. — Встал бы со стула. Ниже твоих рёбер не вижу.              Вдали комнаты камера захватывает его тело только от шеи до члена, но Маомао всё равно просит подойти ближе. Так, чтобы в кадре остались лишь его рука, перетянутая галстуком, налитый член и живот, изрисованный венами.              — Какой же ты сладкий, — говорит она. — Даже без милой физиономии.              — Очень хочу тебя.              — И я.              В фиолетовом рефлексе её тело дрожит, как если бы они целовались в постели. Её тихие стоны пылают под его кожей, а пальцы внутри всё мокнут и мокнут. И Джинши чувствует, что вот-вот сам растечётся в нирване. Сжимает пульсирующий член, задерживается возле головки.       — Вот бы спустить всё это внутрь… — выдыхает он.              На его предплечьях крупные мурашки. Ноги подкашиваются, галстук ползёт по запястью. С члена падает белёсая нить. Он отпускает ствол и протирает ладонью. Падает на стул. Кладёт подбородок на руки, скрещенные на столе, и улыбается Маомао, смотря в камеру.              Она, тоже расслабленная, отвечает ему такой же улыбкой.              — Хочу накрутить твою чёлку на палец… — шепчет она и вздыхает.              — Скоро. Осталось чуть-чуть.              — Угу.              — Укрой плечи рубашкой. Видел, в Китае прохладно.              — Ну да. Не то, что в Бразилии.              Он кивает. Ставит палец на край глазка камеры и говорит:              — Так люблю тебя. Ужас как.              Маомао повторяет за ним, словно тепло от её касания можно почувствовать через камеру.              — И я.              — Обнял бы тебя сейчас. В одеяле закутал. Не думал, что расстояние настолько выматывает.              Он готов смотреть бесконечно, как сияют её глаза, когда она улыбается:              — Хотя бы засыпаем мы под одним небом.