Генезис. Том 2.

2 ноября 1986 года. Лондон. Хостел «Железный кит». День. В Лондоне наконец перестало сыпать. Небо было серым, но сухим — впервые за несколько дней. Ветер гнал редкие облака, и иногда между ними пробивалось солнце: бледное, белое, без тепла, но всё-таки солнце. Лиза сидела на подоконнике в общей комнате, прижимая левой рукой блокнот. Правая — в гипсе — лежала на коленях, и пальцы чуть подрагивали от холода стекла. Она смотрела на улицу, на редких прохожих, на мокрый асфальт, который уже начал подсыхать по краям, оставляя тёмные островки в сером море. — Ты так и будешь сидеть? — спросил Макс, проходя мимо с кружкой кофе. От кружки шёл пар, и запах был горький, пережжённый — он всегда передерживал кофе на плите. — А что мне делать? — Не знаю. Рисовать. — Не хочется. — Врёшь. — Немного. Она спрыгнула с подоконника. Босые ноги коснулись холодного линолеума, и она на секунду поджала пальцы. Подошла к столу, где лежали её старые рисунки — те, что она достала из рюкзака, когда раскладывала вещи, и которые теперь занимали половину столешницы. Артур, Макс, Дженни, Эмма, Джек. Особняк. Круги. Билеты. Всё, что было за этот год, — разложенное по порядку, как главы книги, которую никто не просил писать. — Ты собираешься это кому-то показывать? — спросил Макс, заглядывая через плечо. От него пахло кофе и старым свитером. — Джеку. — Думаешь, он вспомнит? — Не знаю. Но он должен хотя бы увидеть. Макс ничего не сказал. Отхлебнул кофе, поморщился. — Он в комнате, — сказал он. — С Элиасом. — Элиас с ним говорит? — Элиас слушает. Джек не говорит. Лиза взяла блокнот и вышла в коридор. В комнате Джека было полутемно. Шторы задёрнуты — плотные, тёмно-зелёные, с выцветшими полосами по сгибам. Лампы не горели. Только свет из коридора падал на пол узкой полосой, и в ней кружились пылинки. Джек сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку — туда, где обоина чуть отошла от штукатурки. Элиас сидел напротив, на стуле, положив трость поперёк колен. Он не говорил. Просто сидел, и его дыхание было медленным, как у человека, который привык ждать. — Можно? — спросила Лиза. Элиас кивнул. Поднялся, опираясь на трость, — дерево скрипнуло под его весом. — Я выйду. Покурю. — Вы не курите. — Начну. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Лиза села на край кровати, рядом с Джеком. Матрас прогнулся, и он чуть сдвинулся, поправляя равновесие. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил он. Голос ровный, без интонации, но не враждебный. — Я принесла рисунки. Старые. — Зачем? — Хочу показать. Джек не ответил. Она достала блокнот, раскрыла на первой странице. Особняк «Генезис». Чёрный, на фоне серого неба. Деревья без листьев — голые ветки, процарапанные острым карандашом. Калитка, которую они толкали плечом, потому что она заедала и скрипела так, будто жаловалась. — Это наш первый штаб, — сказала Лиза. — Особняк. Там мы встретили Кроули. Ну... не встретили. Он нас встретил. Джек смотрел на рисунок. Молча. — Мы зашли внутрь. Ты, я, Артур, Макс, Дженни, Эмма. Нас было шестеро. — Она перевернула страницу. Бумага шуршала, и звук был громким в тишине комнаты. — Это ты. Портрет. Старый, с Брукфилда. Джек на крыльце, улыбается — уголки губ чуть приподняты, одна бровь выше другой. Глаза — один зелёный, другой голубой — живые, чуть прищуренные, с искоркой, которую Лиза ловила полчаса, пока рисовала. Волосы тёмные, растрёпанные ветром. На плече рюкзак, лямка перекручена. — Я выгляжу молодым, — сказал Джек. — Тебе было пятнадцать. — А сейчас? — Шестнадцать. — Я не чувствую разницы. Она перевернула ещё. Круги. Белые, меловые, на бетонном полу. Лиза рисовала их в подвале бабушки Дженни, когда училась защите. Круги были кривыми, неровными — первые попытки, линии дрожали, мел крошился. Но они работали. Держали. — Это ты рисовала? — спросил Джек. — Да. Правой рукой. — А теперь? — Теперь левой. Он посмотрел на её правую руку, закованную в гипс. Гипс был уже потёртый, с серыми разводами от лондонской сырости и с крошечной трещиной у запястья — той, что появилась, когда она ударилась о подоконник в подвале Кейна. — Болит? — Сейчас нет. Но иногда — да. Особенно по ночам. Она перевернула страницу. Детройт. Фабрика, станки, тень Пустоты, которую она нарисовала по памяти, — серую, бесформенную, с намёком на лицо, которое всё время ускользало. Линии были рваными, как будто она рисовала в темноте. — Мы там запечатали Пожирателя, — сказала Лиза. — Пустота. Она ела воспоминания. — Мои? — Нет. Ты был дома. — Где дом? — В Брукфилде. В особняке. Ты остался там, чтобы держать Кроули. Добровольно. Джек смотрел на рисунок. Потом перевёл взгляд на свои руки — правая всё ещё висела плетью, но левая лежала на одеяле, и пальцы чуть шевелились, как будто ощупывали невидимую поверхность. — Я не помню, — сказал он. — Знаю. — Но пальцы... иногда что-то делают. Сами. Я не прошу — они делают. Берут кружку. Поправляют одеяло. Находят край стола. — Это инстинкты. — Чьи? Мои или его? — Не знаю. Может, уже не важно. Она перевернула последнюю страницу. Чикаго. Сцена театра «Палас», балка, падающая на её руку, — момент, замерший в карандаше. Кровь, смешанная с мелом. Линия, которую она чертила левой, — кривая, отчаянная, но замкнутая. — Здесь ты сломал руку? — спросил Джек. — Нет. Здесь я сломала. А ты... ты был в другом месте. Но ты помог. — Как? — Стуком. Молота. Когда Спящий пытался войти в мою голову, я услышала удары. — Она постучала пальцем по виску. — Вот здесь. Ритмичные, как сердце. Это был ты. Или то, что внутри тебя. Джек долго смотрел на рисунок. Потом сказал: — Я не помню этого. — Твоё тело помнит. Она закрыла блокнот. Обложка была мягкой, потёртой, и на ней остались следы от её пальцев — карандашная пыль, въевшаяся в картон. — Спасибо, — сказал Джек. — За что? — Что показала. Я не помню, но... картинки приятные. Не содержание. А... цвет. Тени. То, как ты нарисовала свет на крыльце. — Это называется эстетика. — Может быть. Они помолчали. В комнате было тихо. Где-то за стеной кашлянул Макс — сухо, надсадно. В трубах загудела вода — кто-то включил душ на втором этаже. — Лиза. — М? — Ты боишься меня? — Нет. — Почему? — Потому что ты — это ты. Даже без памяти. Даже с пустыми глазами. Ты держишь нож правильно. Ты смотришь на рисунки и видишь тени. Это ты. Не Кроули. Не пустота. Ты. Джек не ответил. Просто смотрел в стену — туда, где обоина отошла от штукатурки и образовался маленький пузырь. Она встала, положила блокнот на тумбочку. Тумбочка была старая, с облупившимся лаком, и блокнот лёг на неё, как будто всегда там лежал. — Я принесу чай. — Хорошо. Она вышла. В коридоре столкнулась с Максом. Он держал в руке нож — тот самый, старый, с чёрной рукоятью, который давал Джеку в первую ночь в Лондоне. Вертел его в пальцах, проверял баланс, подбрасывал и ловил — лезвие вспыхивало в свете лампы. — Ты чего? — спросила Лиза. — Хочу отдать ему. — Кому? — Джеку. — Зачем? — Не знаю. — Он поймал нож за рукоять, сжал. — Может, вспомнит что-то. Может, просто подержит. Может, ему станет спокойнее. У меня есть другие. Лиза посмотрела на нож. Лезвие блестело, даже в тусклом свете коридора, — острое, ухоженное, без единого пятнышка ржавчины. — Дай, — сказала она. Макс протянул. Она взяла нож левой рукой — неуклюже, пальцы не привыкли к тяжести. Повертела. Нож был тяжёлым, и центр тяжести приходился точно на переход от лезвия к рукояти. — Тяжёлый. — Это хорошо. Тяжёлый нож не ломается. — Откуда знаешь? — Мне так говорили. Давно. Она вернула. Макс постучал в дверь — костяшками, два раза. — Войдите, — сказал Джек. Они зашли. Джек сидел на кровати в той же позе. Увидел нож в руке Макса — и его пальцы шевельнулись. Не сильно, едва заметно. Но Лиза заметила. Левая рука чуть приподнялась над одеялом — непроизвольно, как будто тело узнало предмет раньше, чем глаза. — Это тебе, — сказал Макс, протягивая нож рукоятью вперёд. Джек взял. Он не спросил зачем. Не удивился. Просто взял, как берут вещь, которая всегда должна была быть у тебя в руке, — без колебания, без лишних слов. Пальцы легли на рукоять правильно. Не как у новичка, который боится порезаться, — как у человека, который делал это тысячи раз. Большой палец на обухе, остальные на рукояти, мизинец чуть смещён к навершию. Нож лежал в ладони как продолжение руки. — Лёгкий, — сказал Джек. — Ты не жаловался, — ответил Макс. Джек перевернул нож. Провёл большим пальцем по лезвию — не надавливая, просто чувствуя геометрию. Сталь была холодной и гладкой, и палец скользил без задержки. — Заточка правильная, — сказал он. — Но угол можно острее. На полградуса. — Сам точи. — Я не умею. — Пальцы умеют. Джек посмотрел на свои руки. На нож. На лезвие, которое блестело в полумраке, ловя свет из коридора. — Странно, — сказал он. — Я не знаю, что я делаю. Но я знаю, что это правильно. — Инстинкты, — сказала Лиза. — Металл, — ответил Джек. — Он помнит больше, чем я. Он взвесил нож на ладони. Нашёл точку баланса за две секунды — как делал это в хостеле, когда Макс впервые дал ему нож, в ту первую ночь, когда они ещё не знали, куда приведёт карта Алистера. Тогда Лиза не была уверена, что это осознанное движение. Теперь — да. Осознанное. Но не головой. Телом. — Оставь себе, — сказал Макс. — У меня есть другие. Джек посмотрел на него. В глазах — не благодарность. Понимание. Спокойное, ровное. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Макс вышел. Его шаги затихли в коридоре. Лиза осталась. — Ты будешь его носить? — спросила она. — Не знаю. — Джек посмотрел на нож, повертел его в пальцах. — Это опасно? Я могу забыть, что он у меня. Потянуться — и порезаться. — Ты не забудешь. Твои пальцы помнят. — Да. Пальцы помнят. Он положил нож на тумбочку, рядом с блокнотом. Нож лёг параллельно корешку — ровно, как по линейке. — Лиза. — М? — Ты сказала, что я остался в особняке добровольно. — Да. — Значит, я выбрал это. — Ты выбрал защищать. — Теперь я не могу защищать. Я даже себя не помню. — Он постучал пальцем по виску. — Здесь пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель. — Ты здесь. Это уже защита. Он не ответил. Просто смотрел на нож и блокнот, лежащие рядом на тумбочке. Она вышла. Закрыла дверь — тихо, осторожно, чтобы не потревожить тишину. В коридоре было пусто. Только часы тикали на стене — старые, с маятником, который хозяин хостела забыл снять. Или не забыл. Может, оставил специально, чтобы в доме был слышен ход времени. Лиза прошла на кухню. Налила чай — вода в чайнике ещё не остыла. Села за стол, сжала кружку левой рукой. Пар поднимался, закручивался, таял. Вошёл Артур. Остановился в дверях, потёр затылок — жест, который означал, что он не спал. — Ты видела Джека? — спросил он. — Да. — Как он? — Не помнит. Но нож держит правильно. — Макс отдал ему нож? — Отдал. Артур сел напротив. Взял её кружку, сделал глоток — не спрашивая, просто протянул руку и взял. — Это мой чай, — сказала Лиза. — Теперь наш. — Отдай. Он отдал. Кружка стукнула о стол. — Я боюсь, — сказал он. Голос был тихим, без обычной командирской твёрдости. — Чего? — Что мы везём его домой, а дома ничего не осталось. Что особняк не узнает его. Что он не узнает особняк. Что все эти коридоры, лестницы, подвал — они будут чужими. — Он узнает. Пальцами. — Пальцами? — У него инстинкты. Кузнеца. Металл помнит. — Она постучала пальцем по столу. — Он взял нож и сказал, что заточку можно сделать на полградуса острее. Он не помнит, как точить, но знает угол. Это не пустота. Это другое. Артур посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты веришь в это? — Я верю в то, что видела. Он взял нож и нашёл баланс за две секунды. Я не умею так. Ты не умеешь. Макс умеет, но он учился — годами. А Джек просто взял и сделал. — Это Кроули? — Это Джек. Который был кузнецом до того, как стал... тем, кем стал. Артур молчал. Кружка стояла между ними, и пар уже не поднимался — чай остыл. — Может, ты права, — сказал он наконец. — Может, металл помнит. — Точно, — ответила Лиза. — Он помнит. Она взяла кружку, сделала глоток. Чай был холодным, но она не поморщилась. За окном снова начинался дождь — мелкий, редкий, почти невидимый. Капли стучали по подоконнику, и звук был похож на тиканье часов в коридоре. Время шло, и дом дышал, и где-то в комнате на первом этаже Джек сидел на кровати, смотрел на нож и, возможно, что-то вспоминал. Или не вспоминал. Но пальцы его лежали на рукояти правильно.